Позывной: "Дагдар" - Артём Март

— Болит? — спросил он.

— Терпимо.

— Это ты мне сейчас врёшь или себе?

Я хмыкнул.

— Какая разница.

— Для меня — большая, Саша. Ты нам, здесь, на Рубиновой, нужен. Без тебя уже никак.

— Тогда ты правильно сделал, что отпустил меня.

На скулах у него проступили тени. Значит, все-таки злится, но держит в себе. Зайцев вообще не был из тех, кто орёт по пустякам. И если уж дошло до спокойного, но плотного нажима, значит, дело для него и правда важное.

— Да. Отпустил, — сказал он. — И назад слова брать не люблю. Понимаю, что если ты себе чего в голову вбил, легче с тобой согласиться, чем отговорить. Но ты тоже пойми: если по дороге тебе станет хуже, я потом не с Чумы спрашивать буду. И даже не с тебя. Выходит, что будет это моя ответственность.

Это он сказал без пафоса. Без всякой бравады. И потому прозвучало серьёзно.

Я посмотрел ему в глаза.

— Не станет, командир.

Он чуть мотнул головой. Будто отмахнулся от моего упрямства, с которым приходится только мириться.

— Далеко не лезьте, — сказал он после паузы. — К закату чтоб были на заставе. Если станет хуже — сразу назад. Вопросы? Вопросов нет. Хорошо.

Потом он повернулся к Громиле.

— Головой за него отвечаешь, понял?

Громила так и рявкнул:

— Так точно.

Зайцев ещё секунду смотрел на меня. Потом коротко кивнул. Кивнул не по-дружески и даже не тепло. Кивнул просто признавая, что дальше спорить бесполезно.

— Идите уже, — сказал он. — Пока я не передумал.

Мы двинулись дальше.

За спиной остались склад, навес, баня, ящики, чьи-то голоса. КПП заставы был уже близко. Часовой у спирали встретил нас взглядом. Тоже, кажется, удивлённым. Впрочем, мало ли кто тут на кого как смотрит.

У КПП, в полосе тени от будки часового стоял Искандаров.

Вот уж кто точно оказался там «случайно».

Он курил. Одной рукой держал папку под мышкой, другой — сигарету. Дым от неё тянулся вверх лениво, почти не шевелясь в неподвижном воздухе. Увидев нас, майор не сдвинулся с места. Только взгляд прищурил.

— Я смотрю, ты и правда времени не теряешь, — сказал он.

Я подошёл ближе. Остановился в двух шагах.

— Стараюсь, товарищ майор.

Он скользнул взглядом по моему снаряжению, потом — по лицу Громилы, на котором, как всегда в такие минуты, было написано примерно всё, кроме точного смысла происходящего.

— За травой? — спросил Искандаров.

— Уже все разведали?

— Работа такая, Саша.

— Да. За ней.

— Полезная, надеюсь?

— Посмотрим.

Уголки его рта чуть дрогнули. Он затянулся, потом выдохнул в сторону. Вежливо, почти по-свойски. Но за всей этой вежливостью стояло то обстоятельство, что майор понимал куда больше, чем говорил.

— Смотри, Саша, — проговорил он негромко. — Лекарство и яд — это за частую одно и тоже. Вопрос бывает только в дозировке.

Я пожал плечами.

— Да. Зачастую.

— И всё равно идёшь.

— Иду.

Он кивнул. Так, будто услышал именно то, что и ожидал.

— Вернись к вечеру.

— Постараюсь.

Искандаров смотрел так, будто хотел прожечь во мне дыру своим взглядом. Я выдержал его. Несколько секунд мы молчали. Потом он сам опустил глаза на сигарету, стряхнул пепел и шагнул в сторону, освобождая проход.

— Ладно, — сказал он. — Идите.

Часовой зашуршал спиралью, и тогда мы вышли за территорию заставы.

Сразу будто бы стало тише.

Не совсем тихо, конечно. Где-то в камнях стрекотали кузнечики. Ветер тёр сухую траву о не менее сухую землю. С заставы ещё доносились голоса: крики кого-то из офицеров или сержантов, чей-то смех. Но всё это уже было позади. Не рядом. А где-то там, за спиной.

Тропа шла сперва полого, между камней и серых, жестких кустов. Потом начинала подниматься выше, к склону.

Я сделал несколько шагов, прислушался к боку. Боль была. Куда ж без неё. Но пока терпимая. Главное — не рвать темп сразу. И не показывать лишнего.

Громила шёл рядом. Молчал. Сапоги его тяжело топали по камням. Несколько раз он на меня косился, будто решал, стоит ли снова начать разговор. Видно было — терпит из последних сил.

Наконец не выдержал.

— Так что это за трава-то? — спросил он. — На кой она вам сдалась?

Я не ответил сразу. Поднял ногу на камень, перешагнул узкую промоину, только потом сказал:

— Такая, от которой мне будет лучше.

Громила хмыкнул.

— А-а… Вот оно что.

По тону его было ясно: ни черта он не понял.

И не поверил тоже.

— И всё? — спросил он.

— Всё.

— Прям совсем всё?

— А тебе мало?

Он засопел. Но не обиделся. Просто, видно, понял, что дальше пока не добьётся ничего.

Мы шли вверх. Солнце било в плечо. Повязка на лице чуть намокла, стала тянуть кожу сильнее. Под сапогами сухо похрустывал щебень.

— А эта трава, — наконец решился Громила, когда мы остановились в теньке на минутку, чтобы перевести дух, — это не дурман? Ну, который душманы в горах курят.

— Нет.

— А что тогда?

— Стимулятор.

— Чего? — Громила наморщил лоб, услышав, видимо, малознакомое слово.

— Вроде кофеина в таблетках. Только намного сильнее.

— А-а-а-а… — Протянул он, — и откуда вы о ней знаете?

— От одного пастуха.

— И что, пробовали?

Я вздохнул.

— Слушай, Громила. Ты когда сделался такой любопытный?

Громила явно сконфузился, даже покраснел и больше ничего не сказал.

Мы пошли дальше. Громилы хватило не на долго.

— Слушайте, — сказал он спустя минуту, уже тише, почти не глядя на меня. — А если за эту вашу траву потом платить придётся? Ну… Просто я слыхал байки про то, что в спецназе и КГБ бывают какие-то таблетки. Вроде как, выпьешь, и потом двое суток можно провести на ногах. Даже воевать. И не устанешь. Но зато потом здоровье сильно портится. Прям капитально.

Я посмотрел вперёд, на серый склон, где меж камней торчали редкие кусты.

— Пойдем проверим тот склон, — сказал я вместо ответа.

Громила повернул голову. Хотел, видать, что-то ещё спросить. Но не спросил.

И правильно сделал. Потому что отвечать подробнее я всё равно не собирался.

На склоне не оказалось ничего интересного, и мы пошли дальше. Через два часа подъёма даже Громила перестал шутить.

Сначала он ещё держался. Пыхтел себе за спиной, переставлял свои здоровенный сапоги по камням. Время от времени бросал даже что-нибудь вполголоса, больше для того, чтобы не тащиться в полном молчании. Но потом разговор у него начал сходить на нет. Только дыхание осталось — тяжёлое, густое, временами даже натужное. Да ещё камни под его подошвами иногда сухо осыпались вниз.

Мы поднялись выше. Застава