Позывной: "Дагдар" - Артём Март
Солнце било сверху почти отвесно. Воздух стоял сухой, как в раскалённой печи. Горло давно пересохло, язык стал шершавым. Воды мы взяли немного, чтоб не нагружаться, а потому берегли ее.
В боку ныло. Не так, чтобы валиться — нет. Но глубже, чем поначалу.
Я терпел молча.
Громила тоже молчал. До поры.
Где-то справа, далеко внизу, потянуло шакальим воем. Тонко. Протяжно. Словно кто-то провел лезвием по стеклу.
Громила поднял голову.
— Шакалы, — буркнул он. — Распелись, заразы.
Я ничего не сказал. Только на слух прикинул направление. Вой шёл снизу, из каменистой складки между двумя серыми гребнями. Потом он стих.
Мы прошли ещё с полсотни шагов. Тропа тут и тропой-то не была — просто кто-то когда-то ходил по склону, и теперь среди камней угадывалась более удобная линия. Я шёл первым. Не быстро. Ровно так, чтобы хватало дыхания и не распарывало бок. Сзади сухо сопел Громила.
Наконец он не выдержал.
— Товарищ прапорщик, — сказал он, и по голосу было слышно, что начал он издалека не от вежливости, а чтобы самому не показаться нытиком. — А вы уверены, что она тут вообще есть?
— Есть, — ответил я.
— Ага.
Он помолчал.
— И именно тут?
— Именно выше.
— Выше, значит…
Я переступил через длинный плоский камень, примерился и поднялся на уступ. Бок при этом дёрнуло так, что в глазах на секунду потемнело. Я чуть задержался, будто просто выбирал, куда дальше ставить ногу.
Громила влез следом. Посопел у меня за плечом. Потом спросил уже прямее:
— А может, ниже надо было смотреть? Тут же одна сушь да колючки. Какая тут, к чёрту, трава?
— Это не трава, — сказал я.
— Ну куст. Разницы-то.
— Есть разница. Эти кусты растут наверху.
Он снова вздохнул. Тяжело. Почти с обидой.
— Ну может, и есть разница, — буркнул он. — Только я пока вижу, что мы уже который час как козлы по камням скачем. А этого вашего куста всё нет и нет.
Я обернулся. Глянул на Громилу через плечо.
Лицо у него было красное, мокрое от пота. На лбу блестели крупные капли. Грудь под кителем ходила тяжело. Но больше, чем усталость, на физиономии его читалась скука. Плохая, солдатская. Та, что появляется у бойцов, если им не даешь четкой цели.
Он встретил мой взгляд и сразу пожал плечами, мол, я не спорю, я так просто.
— Ещё немного, — сказал я. — Скоро найдем.
— Вы уже десятый раз так говорите.
— Значит, точно найдем.
Громила фыркнул.
— А если её тут вообще нет? — спросил он спустя минуту. — Или ободрали давно. Местные ж тоже не дураки.
— Значит, найдём ее дальше.
— Дальше… — повторил он тоскливо.
Я шёл и слушал не только его, но и себя. Внутри, за рёбрами, всё стало каким-то вязким. Ноги держали, но я чувствовал: если сейчас повернуть назад с пустыми руками, то это значило бы что мы не просто зря потратили время. Тогда зря было и всё остальное. И этот выход. И разговор с Искандаровым. И ложь Чуме. И то, что я вообще встал сегодня с койки.
Нет. Назад я пока не собирался. Потому что знал — рано или поздно я найду ее.
Шакалы взвыли снова. На этот раз ближе.
Громила замолчал сам собой. Остановился. Я тоже замер. Мы оба повернули головы в одну и ту же сторону — влево, к узкой каменистой ложбине, уходившей вниз между двумя осыпями.
Вой уже не тянулся ровно. Он рвался, дробился на несколько звериных голосов. В нём появилось что-то жадное. Возбуждённое.
— Близко воют, — сказал Громила.
Я вслушался. И почти сразу услышал ещё один звук.
Сначала не понял, что это. Будто кто-то коротко, отрывисто выкрикнул что-то. Потом снова. И ещё. Уже отчётливее.
Это был человеческий голос.
Громила вскинул голову.
— Человек, — сказал он. — Это человек кричит.
Глава 24
Я уже шёл на звук.
Шел, а не бежал — бок не позволял. Но шаг сразу стал быстрее. Камни под сапогами захрустели, посыпались вниз. Пришлось уйти с условной тропы и срезать через осыпь. Громила двинул за мной, уже без всяких разговоров. Только автомат перехватил поудобнее.
Из ложбины снова донеслось что-то на дари. Потом — визгливый, почти бабий вскрик. Потом опять протяжно взвыли шакалы. Потом зарычали.
Я спрыгнул с уступа, едва не поехал на сыпухе, но удержался. В боку зло полоснуло, так что на миг захотелось согнуться, переждать. Не стал. Только коротко выдохнул через нос.
— Живей, — бросил я.
— Да я и так, — буркнул сзади Громила.
Когда мы выскочили к месту, я сперва не понял даже, злиться мне или смеяться.
Посреди каменистой площадки торчало голое, перекрученное деревце. Низкое. Кривое. Бывшее, видимо, когда-то сильным, но уступившее горам.
Выглядело оно так, будто его не один год корёжили ветер и солнце. А оно всё равно упрямо цеплялось корнями за щель в камне. И вот на этом деревце, вжавшись в толстую, почти горизонтальную ветвь, сидел афганец.
Именно сидел. Нелепо. Поджав ноги, точно ребёнок, которому велели не сходить с лавки. Одной рукой он обнимал ствол, второй размахивал сверху длинной палкой и что-то сипло орал вниз.
Грязный платок на голове у него съехал на ухо. Полы рубахи задрались почти до колен. Одна сандалия, кажется, вообще слетела — левая нога мелькала голой пятка, и он ею дёргал так судорожно, будто уже чувствовал хищные зубы шакалов.
Под деревцем крутились шакалы. Пять. Нет, шесть. Тощие, серые, длинномордые, с жёлтыми глазами и облезлыми боками. Один уже привстал передними лапами на камень и тянулся выше, к афганцу. Второй кружил сбоку, выжидая, а не свалиться ли добыча сама ему в пасть? Остальные мельтешили, подскакивали, визжали, рычали, возбуждённо щёлкали зубами.
Афганец заметил нас не сразу. Всё был занят тем, что проклинал зверьё, небо и, кажется, самого себя. Проклинал, как ни странно, на диковатой смеси русского языка и дари.
Громила рядом хрюкнул в кулак.
— Вот влип… — сказал он и тут же, будто опомнившись, добавил серьёзнее: — Это не дух?
Я быстро глянул на мужика. Одежда простая. Местная. Ни оружия, ни подсумков, ни характерной ухватки бойца. Простой горец. Или, по крайней мере, человек очень хорошо умеющий им казаться.
— Пока не похож, — сказал я.
Один из шакалов подпрыгнул выше других и почти достал до болтающейся
