Позывной: "Дагдар" - Артём Март

— Надо сегодня ночью? — снова шепнул Самад.

Саша покачал головой.

— Нет.

— Почему?

— Потому что ты сейчас полезешь первым и застрянешь.

Самад наморщил гладкий лоб.

— Что ты говорить?

— Говорю, — терпеливо повторил Саша, — что ты застрянешь в дыре.

Самад вспыхнул.

— Я не застревать!

— Застрянешь, — спокойно сказал Хабиб. — А потом нас всех вырежут.

Молодой открыл рот. Закрыл. Опустил голову. Плечи его вздрагивали — то ли от сдерживаемой злости, то ли от досады.

Нур-Мухаммад тихо кашлянул в кулак.

— Видишь? — сказал он почти с облегчением. — Даже вы сами понимаете, что это безумие.

Саша поднял на него взгляд.

— Это не безумие, а работа.

— Работа? — Нур-Мухаммад усмехнулся. — Под стеной ковыряться миской?

— Работа — это вылезти отсюда так, чтобы не оставить кишки на заборе, — ответил Саша. — А поболтать мы всегда успеем. Этим жлобам все равно чхать. Так что помалкивай.

Нур0Мухаммад поджал губы и замолчал.

— Зачем ты так с ним, Саша? — Нахмурился Хабиб. — Чего неправильного в том, что он боится за свою жизнь?

Саша уставился на Хабиба. Старик, в ответ — на него. Саша не выдержал мудрого, маслянистого взгляда этого старца. Отвел свой и глянул на Нур-Мухаммада.

Тот сначала было ответил взглядом, но сразу спрятал глаза.

— Да. Ты прав, Хабиб — вздохнул Саша, — Прости, Мухаммад. Я просто… Немного устал.

Нур-Мухаммад пождал губы. Покивал.

— Ничего. Мы все устали.

Несколько мгновений они сидели в тишине. Только за стеной бряцала посуда, переговаривались люди Махди да где-то дальше, за домом, блеяла коза.

Потом у входа во двор послышались шаги.

Все четверо почти одновременно подняли головы.

Во двор вошли двое охранников. Один нёс глиняный кувшин, второй — корзину с лепёшками. Они остановились у навеса, поставили всё на землю и заговорили между собой. Говорили быстро, на пушту. Самад понимал плохо, потому что говорил на дари. Нур-Мухаммад — еще хуже. А Хабиб слушал внимательно. Слишком внимательно. Саша это заметил сразу.

Старик сидел неподвижно, но пальцы его, лежавшие на колене, чуть заметно подрагивали.

Охранники засмеялись. Один кивнул в сторону каморок. Потом ткнул пальцем куда-то в Сашину сторону. Сказал ещё что-то и, уходя, бросил через плечо короткую фразу.

Когда шаги стихли, Саша повернулся к Хабибу.

— Что они говорили?

Старик долго не отвечал.

Очень долго.

Потом всё-таки поднял на него глаза.

— Завтра, — сказал он хрипло. — Завтра один из нас уйдёт отсюда отдельно.

У Саши внутри всё сжалось.

— Кто?

Хабиб медленно кивнул в его сторону.

— Ты.

Самад коротко, совсем по-детски выдохнул.

Нур-Мухаммад опустил взгляд и ничего не сказал.

Саша смотрел на старика и чувствовал, как в висках начинает биться кровь. Быстро. Тяжело. Это был не страх — злость, от которой теплеет в затылке и пальцы сами собой сжимаются в кулак.

Отдельно.

Значит, времени больше нет.

Он опустил руку к дренажу. Нащупал камень. Вдавил в него большой палец изо всех сил. Тот с хрустом подался ещё на сантиметр.

Сырой комок глины остался у него под ногтем.

Нужно было что-то решать. Сейчас. Отвечать за всех он не может. Защитить всех при побеге тоже не может. Но может вернуться за ними, когда выберется сам. Вернуться с помощью. Ведь его ищут свои. Совершенно точно ищут. И помогут, если он выйдет на них. И если не погибнет в этих стенах.

— Ночью, — шепнул Саша тихо. — Сегодня ночью

— Что? — встрепенулся было Хабиб.

— Я уйду сегодня ночью, Хабиб. Один.

Старик округлил глаза. Нур-Мухамад уставился на Сашу с изумлением. Самад — с непониманием. Парень либо не расслышал его слов, либо просто не понял.

— Вы правы, — выдохнул Саша, — если что-то пойдет не так, вы не должны гибнуть из-за меня. И если я пойду один, вас не тронут. Вы нужны живыми.

Саша повел по всем троим взглядом. Понизил голос:

— Но клянусь… Клянусь жизнью, я вернусь за вами. И приведу помощь.

* * *

На следующий день на ноги я встал только к полудню.

Не потому, что до того не пытался. Пытался. Ещё с утра. Сначала сел на койке, посидел, пока перед глазами не перестало плыть. Потом свесил ноги. Доски пола в землянке показались дальше, чем были на самом деле. А когда попробовал подняться, в боку так нехорошо потянуло, что пришлось снова сесть и выругаться сквозь зубы.

Чума, конечно, был прав. Рана ещё не успела как следует схватиться. Стоило напрячь пресс или просто резко повернуться, как внутри будто бы что-то царапало. Не сильно. Но достаточно, чтобы тело само, без спроса, начинало двигаться осторожнее.

И всё же к полудню я поднялся.

Сначала постоял, упёршись рукой в край койки. Потом сделал шаг. Другой. Мир чуть качнулся, но не упал. Значит — жить можно.

В землянке было тихо. Снаружи доносились обычные заставские звуки: где-то брякнуло железо, кто-то рявкнул на солдата, потом засмеялись. Генератор тарахтел глухо, ровно. День шёл своим чередом. И от этого становилось одновременно и легче, и злее. Легче — потому что жизнь не остановилась. Злее — потому что долг, дела, обязанности, ждали меня за дверьми землянки, а я сидел здесь. Сидел и не мог действовать в полную силу.

Ну ничего, это не на долго…

Я подошёл к тумбочке. Открыл верхний ящик. Немного покопался в барахле — старые бумаги, огрызок карандаша, нитки, чьи-то забытые мыльницы — и нащупал маленькое зеркальце. Круглое, карманное, с потёртой жестяной оправой. Кажется, оно валялось тут ещё с тех времён, когда в землянке квартировал какой-то холёный лейтенант и любил перед бритьём разглядывать свою физиономию.

Я хмыкнул и вернулся к койке.

Сел осторожно. Потом взялся за край повязки на лице.

Ткань отлипала от кожи неприятно. Где-то цепляла за подсохшую кровь, где-то тянула шов. Я морщился, шипел, но всё же снял её и поднёс зеркальце к лицу.

Некоторое время просто смотрел.

Шрам оказался не таким уж страшным. Не во всю щёку и не до самой скулы, как мне сначала чудилось. Просто неровная, тёмная, свежезашитая полоска, тянувшаяся от виска, через бровь, вниз, к щеке. Сейчас, на опухшая, красноватая и очагами синяков тут и там, выглядела она скверно. Кожа вокруг припухла, нитки чёрными стежками стягивали кожу грубо, по-полевому. Красоты там не было никакой. Но глаз цел. Морду не развалило. И на том спасибо.

Я чуть повернул голову. Посмотрел сбоку. Потом с другой стороны.

— Ну всё, — пробормотал я себе под нос. — Наташка с ума сойдёт.

Сказал и сам усмехнулся.