Я – Товарищ Сталин 13 - Андрей Цуцаев
— Президент на нашей стороне, — сказал он просто. — Не нужно больше убеждать его в том, что ситуация в Европе серьёзнее, чем кажется большинству газетчиков. Он видит это сам. Каждый новый доклад из Берлина, из Вены, из Праги только укрепляет его в мысли, что пассивность сейчас — это роскошь, которую Америка больше не может себе позволить.
Барух сделал небольшой глоток красного из своего бокала.
— А изоляционисты?
— У них скоро не останется важных карт, — Стимсон говорил спокойно, без торжества в голосе. — Борьба в сенате идёт, но уже не так яростно. У них есть несколько громких имён — Най, Уилер, Шипстед. Есть пара газет, которые продолжают кричать про «Европу, которая сама себя сожрёт». Но козырей настоящих почти не осталось. А у нас их гораздо больше.
Барух кивнул медленно.
— Хорошо. Это хорошие новости. А что президент думает о самой войне? Он верит, что она неизбежна?
Стимсон чуть наклонился вперёд, понизив голос, хотя рядом никого не было ближе десяти футов.
— Он верит, что большой войны в Европе можно избежать. Но только при одном условии: если с нужными людьми работать правильно. Если их подталкивать к нужным решениям. Если не давать им скатиться в панику и не давать им скатиться в иллюзии.
Барух откинулся на спинку стула. Пальцы его правой руки медленно постукивали по ножке бокала.
— Именно так, — сказал он. — Одни люди рушат. Другие строят. Нам нужны вторые. Те, кто может держать ситуацию под контролем достаточно долго, чтобы подготовить почву.
Стимсон согласился едва заметным движением головы.
— Франклин это понимает. Он не хочет войны прямо завтра. Он хочет, чтобы Америка была готова к любому варианту через два-три года. И чтобы в Берлине не решили, что время тянуть уже не имеет смысла.
Официант принёс вино. Барух попробовал, кивнул, и бутылку оставили на столе. Они оба молчали, пока бокалы не наполнились снова.
— Ты знаешь, Генри, — продолжил Барух после паузы, — я никогда не был поклонником идеализма. Я видел слишком много сделок, которые начинались с красивых слов и заканчивались банкротством. Но сейчас я верю, что есть шанс сыграть эту партию не на разрушение, а на выигрыш времени. А время — это единственная валюта, которая сейчас дороже золота.
Стимсон отпил вина. Оно было тяжёлым, с долгим послевкусием.
— Президент тоже так считает. Только он выражает это иначе. Он говорит: «Мы не можем позволить себе ни опоздать, ни опередить события». И я с ним согласен.
Барух поставил бокал на стол.
— Если Франклину когда-нибудь понадобится помощь от людей, которые умеют считать деньги и понимают, как они работают, — Джон Рокфеллер-младший и я всегда готовы протянуть руку. И не важно, кто сидит в Белом доме — демократ или республиканец. Мы смотрим не на партийную принадлежность. Мы смотрим на то, действует ли человек на благо страны. А Рузвельт — из таких.
Стимсон улыбнулся — коротко, сдержанно, но искренне.
— Он это знает, Бернард. Он знает, что вы с Джоном не требуете личной преданности. Он ценит это. Но он всё равно осторожен. Не потому, что не доверяет. Потому, что помнит, как быстро меняется настроение в стране, когда речь заходит о деньгах и Европе одновременно.
Барух хмыкнул.
— Осторожность — это хорошо. Особенно когда ставки такие высокие. Но передай ему всё равно: дверь открыта. Если понадобится профинансировать какую-то программу, которая укрепит позиции тех, кто играет на время, — мы найдём способ. Без шума. Без прессы. Без лишних вопросов.
Стимсон кивнул.
— Я передам. Слово в слово.
Они помолчали. В зале звучал тихий гул разговоров, звон приборов, отдалённый смех из дальнего угла. Всё это было фоном, привычным и успокаивающим.
— А что в Лондоне? — спросил Барух. — Как далеко зашёл наш друг Черчилль?
Стимсон пожал плечами.
— Далеко. Он уже не просто говорит. Он создаёт атмосферу. Люди, которые ещё год назад считали его опасным реликтом, теперь приглашают его на обеды. Не потому, что переменили мнение. Потому, что чувствуют: ветер дует в другую сторону.
— Иден держится?
— Пока держится. Но он сам понимает, что запас прочности не бесконечный. Если в ближайшие месяцы произойдёт что-то серьёзное — Австрия или первый открытый шаг против Чехословакии, — партия может очень быстро переменить мнение. И тогда Черчилль окажется тем, кого все хотели бы видеть на Даунинг-стрит.
Барух провёл пальцем по краю бокала.
— Значит, пока пусть Иден посидит до того момента, когда мы не поймём, что с этого дня Черчилль должен встать у руля. А такой день уже близок.
Стимсон посмотрел на него.
— Именно. И президент это тоже понимает. Поэтому он сейчас не торопится давать публичные гарантии. Он работает через каналы, которые не видны газетам. Через послов. Через людей вроде Кеннеди. Через тех, кто может говорить с Иденом на равных.
Барух усмехнулся.
— Джо Кеннеди. Интересный выбор союзника для Идена. Несмотря на разногласия во взглядах, он может даже быть нам полезен.
— Так он и полезен, — ответил Стимсон. — Он убедителен именно потому, что верит в то, что говорит. Франклин использует это. Не грубо. Тонко.
Официант принёс сырную тарелку — несколько сортов, немного винограда, грецкие орехи, тонкие ломтики груши. Барух выбрал кусочек стилтона, отломил небольшой кусочек и положил на крекер.
— Знаешь, Генри, — сказал он, — я иногда думаю, что вся эта история напоминает огромный завод. Есть цеха, которые выпускают танки. Есть цеха, которые выпускают дипломатические ноты. Есть склады, где хранится время. И сейчас самое важное — не дать заводу перейти на военные рельсы раньше срока. Потому что потом его уже не остановишь.
Стимсон кивнул.
— Франклин видит это так же. Только он добавляет: если завод всё-таки перейдёт на военные рельсы, Америка должна быть готова к тому, чтобы стать главным поставщиком.
Барух отложил крекер.
— Тогда будем работать над тем, чтобы этого перехода не случилось слишком рано. А если он случится — чтобы мы были готовы к любой роли.
Стимсон поднял бокал.
— За правильных людей в нужное время.
Барух поднял свой.
— За время, которое мы ещё можем купить.
Они чокнулись тихо. Звук стекла о стекло растворился в общем гуле зала.
Глава 20
19 февраля 1938 года. Нанкин. Резиденция Чэнь Гофу,
