Я – Товарищ Сталин 13 - Андрей Цуцаев
Он прошёл ещё несколько кварталов, завернул в небольшой сквер на углу Флэтбуш и Линкольн-роуд. Там было тихо. Джейкоб посидел минут десять, глядя, как мимо проезжают машины. Потом поднялся и пошёл домой.
Добрался он примерно в десять минут десятого.
В квартире было прохладно. Джейкоб зажёг газовую колонку, поставил чайник, потом прошёл в гостиную. На полке стоял старый патефон с толстой иглой. Он выбрал пластинку — Брамс, Четвёртая симфония, исполнение Лондонского филармонического под управлением Тосканини. Поставил, опустил иглу.
Первые такты заполнили комнату — тяжёлые, неспешные. Джейкоб сел в кресло, вытянул ноги на пуфик. Чайник закипел, он принёс себе большую кружку чёрного чая без сахара и устроился поудобнее.
Вторая часть уже началась, когда он достал из кармана триста долларов и разложил купюры на журнальном столике. Посчитал ещё раз. Всё сходилось.
Затем он убрал деньги в металлическую коробку из-под сигар, которая стояла в нижнем ящике комода, запер его на ключ и вернулся в кресло.
Третья часть симфонии — энергичная, почти яростная — заставила его чуть выпрямиться. Он сидел, обхватив кружку обеими руками, и смотрел на тёмное окно, по которому изредка пролетали тени веток.
Когда пластинка доиграла до конца, игла зашуршала в последней бороздке. Джейкоб поднялся, снял её, аккуратно убрал пластинку в конверт. Потом выключил патефон, погасил свет в гостиной и прошёл в спальню.
Он разделся до нижнего белья, повесил костюм на плечики, рубашку сложил на стул. Включил маленький ночник над кроватью. Лёг, заложил руки за голову.
На тумбочке лежали пустая пачка «Camel» и вчерашняя газета.
Джейкоб смотрел в потолок. Он думал о том, что завтра, скорее всего, будет обычный день. Проявка плёнок в тёмной комнате на заказ, съёмка пары семейных портретов в студии, может быть, кто-то захочет сфотографировать новорождённого. Обычная жизнь. Без конвертов без надписей. По крайней мере, пока.
Глаза начали закрываться где-то между одиннадцатью сорока и без десяти двенадцать.
Последнее, что он успел подумать перед тем, как провалиться в сон, — что неплохо было бы завтра утром купить свежих булочек в пекарне на углу и сварить кофе покрепче.
Глава 19
15 февраля 1938 года. Лондон. Даунинг-стрит, 10. Кабинет премьер-министра.
Секретарь постучал дважды и сразу открыл дверь, не дожидаясь ответа. Джозеф Кеннеди вошёл уверенно, как человек, который уже не раз бывал здесь в неофициальное время. В руках у него была небольшая бутылка бурбона «Уайлд Тёрки» — та самая, которую он привозил из Бостона и которую Иден уже успел полюбить за немного грубоватый вкус.
— Я подумал, что твой запас шотландского, наверное, на исходе, — сказал Кеннеди вместо «здравствуйте» и поставил бутылку на угол стола, рядом с серебряной чернильницей.
Энтони Иден поднялся из кресла у камина. На нём была только жилетка поверх рубашки, рукава закатаны до локтей — редкий для Даунинг-стрит вид. Он улыбнулся по-настоящему, без той сдержанной улыбки, которую приберегал для официальных фотографий.
— Джо, ты меня знаешь лучше, чем моя собственная жена. Садись. Сегодня мы не послы и не премьеры. Сегодня мы просто два человека, которым есть о чём поговорить.
Кеннеди сбросил пальто на спинку стула, развязал галстук и оставил его висеть на шее, как шарф. Иден уже доставал два тяжёлых стакана из нижнего ящика стола — гранёные, с потёртым золотым ободком, которые он держал специально для таких вечеров.
— Лёд? — спросил Иден.
— Нет. Чистый. Как в Бостоне.
Иден налил обоим — не скупясь, но и не до краёв. Чокнулись тихо, без тоста. Первый глоток прошёл молча. За окном февральский Лондон окончательно растворился в темноте и мокром снеге, который теперь больше походил на дождь.
— Ну, — начал Кеннеди, откинувшись на спинку, — рассказывай. Как ты себя чувствуешь на самом деле?
Иден поставил стакан на подлокотник.
— Как человек, который знает, что за ним уже идут. Не бегут, а именно идут. Спокойно, уверенно, день за днём.
— Черчилль?
— Да. Деньги. Статьи. Ужины. Телеграммы друзьям в клубах. Всё это уже работает.
Кеннеди кивнул без удивления.
— Я знаю, кто стоит за этим. Рокфеллер. Барух. Ещё несколько имён поменьше, но тоже с большими карманами.
Иден посмотрел на него.
— Они делают всё, чтобы Уинстон стал следующим. Финансируют его и его окружение. Платят за речи, за публикации, за то, чтобы нужные люди в нужный момент говорили нужные вещи. Я не жалуюсь, Джо. Это правила игры. Но я хочу, чтобы ты знал: я вижу, откуда дует ветер. И они становятся всё настойчивее.
Кеннеди сделал ещё глоток и поставил стакан на стол.
— Я не стану притворяться, что этого нет. Часть этих переводов проходила через счета, которые когда-то обслуживали мои же люди. Я не в восторге. Но и не в шоке. Деньги всегда ищут того, кто обещает самую высокую отдачу. А Уинстон сейчас выглядит как самый надёжный билет на победу.
— А ты? — спросил Иден тихо.
Кеннеди посмотрел ему в глаза.
— Я с тобой. Пока ты здесь — я твой. Полностью. Когда тебя не станет премьером — я буду вынужден работать с тем, кто придёт. Но до тех пор, Энтони, я не предам.
Иден улыбнулся.
— Спасибо. Но мы оба понимаем математику. Твоих денег не хватит, чтобы ответить на их денежный поток. Даже если ты продашь все акции, дом в Хайаннис-Порте и яхту.
— Хватит, чтобы купить хороший бурбон и заплатить за пару ужинов в «Савое», — Кеннеди пожал плечами. — А на большее я и не претендую. Я не филантроп-миллиардер. Я просто посол, который хочет, чтобы его дети выросли без противогаза на лице и не сидели в окопах.
Они помолчали. Огонь в камине потрескивал, бросая тёплые отблески на стены.
— Большинство американцев всё ещё за изоляционизм? — спросил Иден.
— Абсолютное большинство. Семьдесят два процента по последнему опросу «Литерари дайджест». Люди не боятся Геринга. Они боятся повторить крах двадцать девятого.
— А Рузвельт?
Кеннеди усмехнулся — коротко, без веселья.
— Его подталкивают. Напоминают о великой роли Америки в истории. Подсовывают меморандумы, написанные красивыми фразами. Но Франклин всё ещё демократ, Энтони. А я знаю очень много демократов. Старых, настоящих. Тех, кто дрался с республиканцами в двадцать четвёртом, двадцать восьмом. Рокфеллеры же всю жизнь были республиканцами. Старый Джон Д. голосовал за Тафта,
