Позывной: "Дагдар" - Артём Март
Солнце уже село, горы почернели, на небе высыпали звёзды. Ветер тянул с перевала, он стал холодным. Потерял все ароматы горных трав, что нес с вершин сюда, на Рубиновую. Коршунов отпускал очередной наряд на пост. Эти сутки — его.
У бани, прислонившись плечом к косяку, стоял Горохов.
Я заметил его не сразу. Сначала только красный огонёк папиросы — вспыхивал, тускнел, снова вспыхивал. Потом уже и сам силуэт: широкая спина, руки в карманах, голова опущена. Часовых рядом не было — видимо, его освободили из-под ареста. Избрали новую, другую меру пресечения. Меру, при которой он не мог покинуть периметр Рубиновой.
«Это как волку ноги ампутировать, — подумалось мне, — вроде и живой, но уже не волк».
Я подошёл. Он не обернулся. Стоял и смотрел куда-то в темноту, за проволоку, в горы.
Мы помолчали. Он достал новую папиросу, прикурил. Дым потянулся вверх, растворился в звёздном небе.
— Слышал, что ты там сказал, — проговорил он наконец. Голос у него был хриплый, будто он долго молчал или курил без передыху.
— И что же?
— Зачем ты это сделал? — спросил Горохов, и в голосе его не было злобы. Только недоумение. — Я же на тебя напал. Мог бы меня закопать, и никто бы слова не сказал.
Я повернулся к нему. В темноте лица не разобрать, только глаза блестели. Желтоватые отсветы от окошка КП падали на скулы, на небритый подбородок.
— Ты говнюк, Дима, — я тоже посмотрел за ограду. — Редкостный говнюк. Но ты здесь нужен.
Он усмехнулся. Усмешка вышла кривая, невесёлая. Краем глаза я видел, как дёрнулись его губы, как напряглись желваки.
— А не боишься, что подстрелю тебя, как отвернешься? Что тогда скажешь? Искупил вину?
Я посмотрел ему в глаза.
— Не подстрелишь. Ты, Горохов, злой, упрямый, но не подлец. Я в этом уже убедился.
Он молчал долго. Очень долго. Я слышал, как он дышит — тяжело, с хрипотцой, будто после бега.
— Я знаю, чего ты от меня хочешь, Саня, — проговорил он глуховато. — Знаю, что ты задумал. Уж не знаю как, но ты хочешь выручить своего брата. Да? Поэтому ты за меня и вступился.
Я смолчал. Где-то, за оградой, в суховатой траве, что проросла когда-то прямо на минном поле, заиграл протяжную трель сверчок.
— Я пас, — сказал вдруг Горохов. — Если ты хочешь, чтобы я тоже пошел, то я пас.
От автора:
* * *
Новинка от автора «Товарища Чумы»!
Я очнулся в захваченном немцами Севастополе. Днём я беспомощный калека, но ночью… Я снова могу сражаться, заключив договор с Тьмой. И я не сдамся, даже если в итоге превращусь в настоящего монстра.
https://author.today/reader/562719/5331233
Глава 14
Я не ответил сразу. Просто стоял, смотрел в темноту, слушал, как за оградой стрекочут сверчки.
Горохов рядом переминался с ноги на ногу, ждал. Я чувствовал его нетерпение, его желание сорваться, сказать что-нибудь резкое, чтобы я наконец начал спорить. Я не торопился. А он не срывался.
— Ну? — не выдержал он первым. — Чего молчишь? Скажи хоть что-нибудь.
— А что мне говорить, Дима? — я повернул голову, посмотрел на него. В темноте лица нельзя было разобрать, только глаза выделялись на широком лице Горохова двумя чуть более светлыми пятнами. — Ты сказал, что пас. Я услышал.
— И всё? — в голосе его прозвучало недоверие. — Даже спорить не будешь? Уговаривать? Мол, как же так, Горохов, ты же лучший командир, без тебя никак…
Он помолчал еще немного. Потом сплюнул.
— Черт возьми… Даже не спросишь, откуда я знаю, чего ты хочешь? Даже ничего не скажешь?
— Ты сам-то веришь в то, что говоришь?
Он замолчал. Я видел, как напряглись его плечи, заметил как сжались кулаки в карманах.
— А во что я должен верить, прапор? — спросил он глухо. — В то, что я тут нужен? Что без меня застава потеряет в боеспособности? Бред. Надо будет — вы и без меня управитесь.
Он осекся. Вздохнул.
— Я… Наше первое стрелковое может и лучшее. Но сколько таких первых стрелковых в погранвойсках? Сотни? А сколько застав, где таких отделений нет? И все равно держатся. Стоят, если надо. Боевые задачи выполняют. И без всяких Гороховых…
Он говорил, и в голосе его не было злобы. Только усталость. Глубокая усталость человека, который, казалось бы, выдохся еще до всего этого. До этой войны. До Афгана. Человека, что пришел сюда, в эту точку, на одних только морально-волевых. Без сил.
Да только сейчас Горохов выглядел так, будто и морально-волевые у него кончились.
— Ты не понимаешь, — сказал он, и голос его стал тише, будто он сам с собой говорил. — Я за эти дни… За эти месяцы столько на себя натащил… Засада в том ущелье… Потом Пожидаев… Потом… Потом Тихого потерял. Пленных этих… Потом драка с тобой. Потом баня, особисты… Я теперь сам не свой. Каждый раз, когда закрываю глаза, вижу, как тот душман из Шинкарая падает. Тот, в которого я стрелял. Я его лицо помню. Даже во сне.
Он замолчал. Достал папиросу, прикурил. Рука у него не дрожала, но я видел, как он затягивается глубоко, жадно, будто табачный дым может унять что-то внутри.
— Помню, представляешь? — Глянул на меня Горохов. — А скольких я духов завалил? Знаешь? — Он вздохнул. — Да я и сам не знаю сколько. Все они казались мне одинаковыми. Как болванчики. Все были врагами. Ни с кем из них я не говорил. Ни чьи глаза не видел, когда они умирали.
Горохов сглотнул. Уставился в землю. Уголек его папиросы тускловато тлел на кончике ее бумажного тельца, но Горохов, казалось, не замечал этого. Будто бы позабыл о том, что курил.
— А этого душманенка… Этого почему-то помню. — Проговорил он наконец негромко.
Я не торопился отвечать. Просто смотрел в темноту. Слушал мерный стрекот сверчка. Он звучал спокойно. Успокаивающе. Так, как звучит и в мирных полях. Там, где нет войны.
— Я не хочу больше ни за кого отвечать, — продолжал Горохов, выпуская дым в звёздное небо. — Не хочу, чтобы мои пацаны снова под пули лезли. Не хочу, чтобы Фокс или Громила там остались. Я их уже один раз чуть не потерял. Хватит.
Он посмотрел на меня. В глазах его было что-то странное — не злость, или обида. Скорее, отчаяние человека, который загнал себя в угол и не знает, как оттуда выбраться.
— Знаешь, Саня, — проговорил он тихо. — Тогда, в Шынкарае, ты был прав. Прав, когда решил не ходить в кишлак. Не вести за
