Спасти детей из 42-го - Анатолий Евгеньевич Матвиенко
— Товарищ Курляндская! Я — командир специального отряда НКВД. Мне известно о вашей работе с товарищами… — он назвал две фамилии, известные по архиву Яд ва-Шем, к сожалению, оба из списков жертв Холокоста, и их точно запрещено трогать-спасать, слишком известные фигуры. — Но мы с ними не входили в контакт, им также не стоит знать о нашей встрече.
Владимир на что-то наткнулся в темноте, загрохотавшее с жестяным звуком. Проснулись другие, детский голос спросил:
— Тётя Софа! Что случилось?
Таиться далее было бесполезно.
— Откуда я знаю, что вы говорите правду? — робко спросила женщина.
— Потому что мы не вломились с криками «хенде хох» и «швайн шайзе», не тычем автоматом в лицо и не требуем назвать остальных членов подполья. — Олег повернулся к ребёнку, судя по росту — не старше десяти лет. — Кто ещё в квартире?
— Две семьи. Еврейские. Одна из женщин — не еврейка, но замужем за евреем.
— В глазах фашистов — всё равно. Отвезут в Тростенец, а там… Впрочем, вы знаете, что творится в Тростенце. Я не понимаю, можно ли так рисковать? Ладно — ночь. Но днём, когда вы в лагере?
— Днём они прячутся в подвале. Первый этаж. Я задвигаю сундук. Даже если кто заглянет в окно — пусто. Выпускаю их, только когда стемнеет.
А кто-то и в 2026-м году жалуется: жизнь — говно, слишком много трудностей… Сюда бы их! В подвал — и дрожать от любого шороха.
Олег распорядился:
— Обе семьи уходят с нами, прямо сейчас. Переведём в безопасное место, где нет полицаев и Гестапо. Но, Софья Марковна, мы намерены сделать больше — организовать побеги из лагеря на Широкой.
— Только не это! — даже в темноте различался ужас, проступивший на лице подпольщицы. — Если кто-то сбежит, они выводят сотню из его барака и расстреливают каждого пятого. 20 человек за одного!
Её голос начал дрожать. Мальчик подошёл к Софье и обнял её. Женщина продолжала говорить, не смущаясь, что про кошмары концлагеря слышит ребёнок, дети 1942-го года насмотрелись столько, сколько в нормальное время мало кто из взрослых увидит.
— Представьте, в ряд выстраивается сто человек. Голодные, обессиленные от тяжкой работы, но всё равно цепляющиеся за жизнь. Идёт немец с пистолетом, рядом три-четыре солдата с автоматами. Фашист считает: айн, цвай, драй, фир… Вместо «фюнф» стреляет в лоб следующему и снова — айн, цвай, драй, пока ещё тело прежнего только падает на землю, — Софью начало колотить, она тоже прижала к себе мальчика… и уже не могла остановиться. — Люди умирают от голода! 100 грамм дрянного хлеба в день, в лучшем случае — похлёбка из картофельных очисток с песком и прочей грязью. Работающим 200 грамм, но это никак не достаточно, подъём в 4−00 и изнуряющий труд до вечера. Человек валится с ног в изнеможении, полагается его отнести в барак для больных — подлечить и дать восстановиться, но конвоирам лень возиться, проще пристрелить. А равнение… Бог мой! Вот они приходят с работы, шатаются, едва не падают, их выстраивают в затылок. Урод подходит к заднему, кладёт руку на плечо с пистолетом и стреляет вдоль строя. Если у кого голова хоть на ладонь отклонилась от линии — пуля сносит голову. Постоянно бьют. Иногда просто при раздаче. Стоят два ганса, один отпускает хлеб, у второго кусок шланга с песком. Кусок хлеба — удар, подходи следующий… Сейчас хоть потеплело, зимой за малейшую провинность и даже без неё, просто в назидание другим, вытаскивали на снег и поливали водой, пока она не замерзала, а человек застывал насмерть. Нелюди… Сволочи… Ненавижу! И самое страшное, больше чем немцы — лютуют наши… Как бы наши. Теперь уже нелюди. Гореть им в аду! Но до воздаяния ещё столько натворят…
Она замолчала. Плечи мелко вздрагивали.
Наверно, по стойкости эта женщина под стать двум разведчикам, ушедшим собирать сведения о предателях, подумал Олег. Видит весь этот ад ежедневно, терпит, улыбается работодателям, ни одним движением ресниц не вправе выдать обуревающие её чувства. Почти наверняка знает, что обречена, ни одна подпольная группа не работает долго. Гестапо — не НКВД, это орлы Ежова хватали кого угодно и объявляли «английскими шпионами», выполняя план по разоблачениям, немцы действовали с высоким профессионализмом, точно и аккуратно выкорчёвывали подполье, до единого человека. Казнили каждого, кроме успевших почувствовать опасность и сбежать в лес.
Во всяком случае, Софью Марковну не нужно убеждать, что нацизм — зло, и из немецких лап нужно бежать скорее и дальше. Её не купить посулами о «белорусской автономии под сенью тысячелетнего Рейха».
— Всё же у крепких мужчин больше шансов протянуть длительное время, — Олег задушил эмоции в голосе. — Кого-то отправят на принудительные работы в Германию. Правда, там тоже мало кто выживает. Но нетрудоспособные женщины и их дети обречены на верную смерть в течение нескольких недель. Максимум — месяц. В командовании НКВД решено первоочередное внимание уделить именно их спасению. Софья, кого и как скоро вы сможете вычеркнуть из списков? Чтоб не звучало, «айн, цвай, драй»?
— Надо подумать… Мы планировали уводить по одному — мужчин, выпускаемых на работы вне лагеря.
— Думайте! — Олег обернулся к Вашкевичу. — Капитан, забирай всех её постояльцев и уводи. — Мы продолжим.
У них был самый минимум вещей и одежды. Как только вышли из дома и свернули в проулок, перед ними открылся проём гаража.
— Нет… — вдруг заверещала женщина. — Это же кузов автомобиля, туда пустят газ!
— Я с вами, товарищи, — пообещал едва различимый в полумраке высокий военный в непривычной форме и в каске, на груди висел зловещий немецкий пистолёт-пулемёт. — Если кто-то боится, пусть мужчина пройдёт со мной и убедится — это всего лишь тайный переход на другую сторону, а не автомобиль. — Володя, не медли, подсади детей.
Евреи всё равно опасались, но подошла Зина, вскарабкалась в гараж и протянула руки малышне:
— Кто самый смелый, тот получит конфетку!
Аргумент подействовал, через минуту четверо взрослых и пятеро деток с изумлением смотрели на покрытый ранним снегом двор, наверняка никак не в апрельском Минске 1942-года.
— Пока вас не определят на постоянное место, хотя бы покушаете по-человечески. Пошли в дом. Кто у меня заработал конфетку?
У Зины ещё оставались «рафаэлки», подаренные Журавковым в знак примирения, их число моментально сократилось на пять
