Я – Товарищ Сталин 13 - Андрей Цуцаев
Хаджи Мухаммад Якуб внимательно оглядел его со всех сторон, поправил воротник, убрал выбившуюся нитку.
— Никто не узнает, — сказал он тихо. — Даже если увидят дважды.
Абдур Рахим кивнул, оставил на прилавке условленную сумму и вышел.
На углу он взял рикшу. Молодой парень в драной куртке и вязаной шапочке сразу согласился ехать на окраину, как только услышал предложенную сумму. Абдур Рахим назвал направление — квартал за старым кирпичным заводом, возле канала, где кончаются мощёные улицы.
Рикша тронулся. Сначала они ехали по знакомым местам: Кисса-Хвани, потом Чарсадда-роуд, потом свернули налево, мимо казарм, где британские часовые лениво курили у ворот. Потом город начал редеть. Дома становились ниже, стены — тоньше, крыши уже из глины и камыша вместо черепицы. Улицы превращались в тропы, мощёные только в самых широких местах, а чаще — просто утоптанные до твёрдости глинистые дорожки.
Чем дальше от центра, тем сильнее менялся воздух. Запах специй и жареного мяса уходил, уступая место сырости, дыму от кизячных очагов, тяжёлому аромату нечистот, которые выливали прямо в арыки. Дети в одних рубахах бегали по грязному кварталу, женщины в выцветших покрывалах несли на головах кувшины, старики сидели на порогах, грея руки над крошечными кострами из щепок и сухого навоза.
Здесь начинались настоящие окраины Пешавара — не те, что показывают приезжим, а те, где деловой и торговый город заканчивается и начинается просто жизнь. Глинобитные мазанки лепились друг к другу, иногда так тесно, что между ними не могла проехать даже арба. Крыши были плоские, из глины, сверху лежали старые циновки, чтобы хоть немного защитить от дождя. Во многих дворах стояли самодельные курятники из тростника и досок. Куры, тощие, с облезлыми хвостами, копошились в пыли, выискивая остатки зерна.
По бокам тропы тянулись длинные арыки, почти полностью заросшие камышом. Вода в них стояла неподвижно, покрытая зелёной плёнкой, иногда на поверхности плавали куски тряпья или обрывки корзин. В некоторых местах арыки пересыхали, и тогда дно превращалось в твёрдую корку, испещрённую трещинами, по которой дети ходили босиком.
Чем ближе к каналу, тем больше появлялось временных жилищ. Люди сооружали их из всего, что находили: старых ящиков из-под боеприпасов, рваных брезентов, досок от разобранных вагонов, кусков жести с рекламой английского мыла или керосина. Некоторые семьи жили просто под навесом из циновок, натянутых на четыре жерди. Дым от очагов поднимался прямо сквозь эти навесы, оседая чёрными полосами на ткани.
В одном месте рикша проехал мимо целого ряда землянок — низких, почти вровень с землёй. Из отверстий, служивших дверьми, доносились детские голоса, стук деревянной ложки о глиняную миску, кашель старухи. У входа в одну из землянок сидела девочка лет восьми, держа на коленях младшего брата. Она смотрела на проезжающего рикшу огромными чёрными глазами, не мигая.
Дальше начинались свалки. Горы мусора — тряпьё, битая посуда, обрывки кожи, ржавые консервные банки, кости животных — лежали вдоль тропы. На них сидели вороны и тощие собаки, иногда среди мусора можно было увидеть фигуру человека, который копался в отбросах в поисках чего-то полезного.
Рикша наконец остановился возле длинного одноэтажного строения из сырцового кирпича. Когда-то это был склад хлопка, потом — зернохранилище, теперь это был просто большой дом, разделённый на множество комнат деревянными перегородками. Над входом висела тряпка с выцветшей надписью «Гостиница для путников», но никто давно уже не считал это место гостиницей.
Абдур Рахим расплатился с рикшой, прибавил ещё несколько ан.
— Подожди меня здесь. Я могу пробыть долго, но я заплачу ещё столько же на обратный путь и за ожидание.
Парень кивнул, слез с сиденья и принялся закуривать бири, прислонившись к стене.
Абдур Рахим вошёл внутрь. В коридоре было темно, пахло сыростью и дымом от дешёвых сигарет. Он прошёл до конца, постучал в третью дверь слева. Открыли почти сразу.
За дверью стоял Шир Алам — высокий, жилистый пуштун из Махманда, лет сорока, с лицом, на котором каждый год оставлял новую морщину. Он никогда не появлялся в доме Абдура Рахима в деловом квартале. Там было слишком много глаз и слишком много языков.
— Заходи, — сказал он коротко.
Комната была почти пустой: циновка на полу, низкий столик, две старые подушки, жестяная лампа на стене. В углу стоял котелок, от которого шёл запах варёной кукурузы.
Они сели на пол. Шир Алам налил воды из кувшина в две жестяные кружки.
— Нашёл двоих, — начал Шир Алам без предисловий. — Британцы. Один служил в таможне в Карачи, теперь на пенсии, второй — бывший младший офицер железнодорожной полиции. Оба пьют, оба без денег, но зато имеют много знакомых среди действующих сотрудников полиции и таможни. За тысячу пятьсот рупий каждый готовы пропустить любой груз через досмотр в Карачи и дальше до Мумбаи.
Абдур Рахим молчал, глядя в кружку.
— Это может быть ловушка, — сказал он наконец.
Шир Алам кивнул, будто ждал именно этих слов.
— Может. Поэтому я их проверил. Три недели наблюдал. Первый живёт с вдовой в Ланда-Котале, второй — в дешёвой гостинице на Сэддар-базар. Долги у обоих, жёны ушли, детей нет. Первый недавно продал часы деда, чтобы заплатить за комнату. Второй пытается играть в карты у Пирса, но ему уже никто не даёт в долг. Они не из тех, кого берут на такие дела. Слишком бедные, слишком сломанные.
— Всё равно опасно.
— Если это ловушка, — Шир Алам посмотрел прямо в глаза, — то отвечать буду я. Сам. Тебя это не коснётся. Я их поведу через своих людей, ты останешься в стороне. Только скажешь, сколько и когда.
Абдур Рахим долго молчал. Потом спросил:
— Когда груз придёт непосредственно к вам?
— Через неделю. Сначала он будет здесь, потом частями по караванным путям пойдёт до Шар-и-Шах. Оттуда по железной дороге до Карачи. В Карачи нужные люди закроют глаза. Дальше — уже пароходом, через посредника в Бомбее. К середине февраля будет на месте.
— Кто поведёт в Карачи?
— Мой двоюродный брат с двумя сыновьями. Они уже
