Я – Товарищ Сталин 13 - Андрей Цуцаев
Наконец он дошёл до нужного человека. Это был невысокий, жилистый мужчина лет пятидесяти по имени Мохаммад-Хан. Он торговал коврами в третьем ряду от главной аллеи. Лицо у него было широкое, кожа цвета тёмного мёда, глаза спокойные. Когда Бертольд подошёл, Мохаммад-Хан как раз раскладывал новый ковёр — красный, с геометрическим узором.
— Салам алейкум, Абдулла джан, — сказал он, не прекращая работу. — Хороший ковёр, из Газни. Тёплый, плотный. Тебе нужен?
— Ва алейкум ассалам, Мохаммад-Хан. Может, и нужен. Покажи, какой рисунок сзади.
Они отошли за прилавок, где ковры висели стеной и разговор не был слышен случайным прохожим. Мохаммад-Хан развернул один из ковров, якобы показывая изнанку, и заговорил тихо:
— Последняя партия прошла. Всё чисто.
Бертольд наклонился, будто рассматривая узелки.
— Когда?
— Позавчера ночью. Перешли реку у старого брода, чуть севернее того места, где обычно. На той стороне их уже ждали. Приняли двадцать восемь вьюков. Ни одного выстрела, ни одного британского патруля. Погода помогла — туман был густой.
— Люди?
— Все наши. С той стороны тоже свои. Груз уже в пути, дальше, к югу. К весне доберётся до нужных рук.
Бертольд провёл пальцем по ковру, проверяя плотность.
— Потери?
— Никаких. Даже мулы не захромали. Один ящик чуть намок, но патроны в цинке, так что ничего страшного.
— Кто сопровождал с нашей стороны?
— Зариф и его люди. Они вернулись вчера утром. Говорят, всё прошло как по писаному.
Бертольд кивнул почти незаметно.
— Немцы сдержали слово. Последняя в этом году?
— Да. Больше до марта не ждут. Сказали, что зимой самолётами летать рискованно. Снег, ветер, видимость плохая.
— Хорошо. Передай Зарифу — пусть отдыхают. И пусть проверяют своих людей. В городе появились вопросы.
Мохаммад-Хан поднял взгляд.
— Кто-то спрашивает?
— Да. С юга. Пока только одного торговца пытались купить. Отказался. Но это начало.
— Понял. Скажу всем. Будем осторожнее.
Бертольд выпрямился, будто решив, что ковёр ему всё-таки не подходит.
— Этот слишком яркий. Мне нравится что-нибудь поскромнее. Приду через пару дней.
— Буду ждать, Абдулла джан. Хороших покупок.
Они обменялись короткими кивками. Бертольд повернулся и пошёл дальше по базару, не торопясь. Купил горсть сушёных абрикосов, заплатил за них медяками, потом зашёл в чайную на краю рынка, выпил ещё одну пиалу чая — уже с сахаром. Сидел молча, глядя на людей и перебирая в голове услышанное.
К полудню он вернулся в дом Мирзы. В комнате было тепло — хозяин заранее растопил очаг. Бертольд снял верхнюю одежду, сел на курпачу, достал из внутреннего кармана маленькую записную книжку и за несколько минут записал всё, что услышал сегодня.
Потом он лёг на спину, заложив руки за голову, и стал смотреть в потолок. За окном начинал моросить мелкий дождь — первый после нескольких ясных дней. Капли тихо стучали по глиняной крыше.
Год заканчивался. Оружие прошло. Немцы выполнили обещание. Англичане пока ничего не заметили — или сделали вид, что не заметили. Но теперь в Кабуле появился кто-то, кто задаёт вопросы. Кто-то с юга. Кто-то, кто не из их круга.
Бертольд закрыл глаза. Нужно было решить, как поступить дальше. Искать этого человека — рискованно, можно спугнуть. Оставлять всё как есть — тоже риск, потому что вопросы имеют свойство множиться. Самый правильный путь — дать им ложный след. Подкинуть слух, что караваны прекратились до марта. Пусть думают, что зима остановила всё движение. А самому — готовиться к следующей партии уже сейчас.
Он встал, подошёл к маленькому столику, зажёг керосиновую лампу — хотя ещё было не поздно, но в комнате стало темнее от дождя. Достал карту, расстелил её на полу и начал изучать маршруты южнее Кабула — те, что вели в Кандагар и дальше к Белуджистану. Кто-то пришёл оттуда. Кто-то, кто уже знает слишком много.
Бертольд аккуратно сложил карту, убрал записную книжку и сел к очагу. Нужно было подумать. И не торопиться. Время ещё есть. По крайней мере, несколько недель.
* * *
30 декабря 1937 года. Пешавар.
Утро пришло с серым низким небом, из которого сыпалась мелкая, почти невидимая снежная пыль. Она оседала на плечах прохожих, на крышах, на спинах осликов, медленно превращаясь в тонкую влажную плёнку. Холод пробирал до костей, но в кабинете Абдур Рахима было тепло — об этом позаботился Рам Лал: утром он принёс ещё свежие дрова из сухого тутовника.
До полудня Абдур Рахим разбирал бумаги. Два счёта из Лахора, письмо от поставщика хлопка из Мултана с жалобами на железнодорожные тарифы, запрос из таможни о происхождении партии сушёного абрикоса. Всё обычное, привычное, почти скучное. Он отвечал коротко, ставил подписи ровным, чуть наклонённым почерком и каждый раз откладывал документ в соответствующую стопку. Ровно в половине первого он закрыл чернильницу, вытер перо суконной тряпочкой и поднялся.
— Рам Лал, я уйду до вечера. Если кто-то будет спрашивать — скажи, что поехал в Шабкадар по делам.
Слуга кивнул, не задавая вопросов. Он давно привык, что некоторые уходы хозяина не требуют объяснений.
Абдур Рахим спустился по лестнице, вышел на улицу и сразу повернул в сторону узкого проулка, где почти не бывало европейцев. Через три поворота он оказался у знакомой лавки — низкого помещения с выцветшей вывеской, на которой когда-то было написано «Хаджи Мухаммад Якуб. Ткани и готовое платье». Сейчас буквы почти стёрлись, но главное — дело шло исправно.
Внутри пахло крашеной шерстью, камфорой и слегка прогорклым маслом от старых ламп. Сам Хаджи Мухаммад Якуб, маленький сухонький человек с аккуратно подстриженной бородкой, сразу узнал посетителя. Он отставил в сторону рулон синего сукна и вышел навстречу.
— Добро пожаловать, джан. Всё как обычно?
— Как обычно, — коротко ответил Абдур Рахим.
Они прошли в заднюю комнату, где стоял деревянный шкаф с распахнутыми дверцами. На полках лежала одежда, которую никто никогда не купил бы на главном базаре: выцветшие серо-коричневые рубахи, заштопанные шаровары, старые шерстяные жилеты с обтрепанными краями, плащи из грубой домотканой шерсти, на которых ещё оставались следы глины и сухой травы.
Абдур Рахим снял свой тёмно-серый шерстяной костюм, аккуратно сложил его,
