Я - Спартак. Реинкарнация. Империя пепла - Сергей Свой

— Ты хочешь делить добычу? — тихо спросил Спартак. Его тишина была страшнее любого крика.

— Я… стратег, я просто…

— Ты хочешь решать, кто достоин, а кто нет?

— Нет, я…

— Добыча общая, — голос Спартака набрал силу, но остался ровным и ледяным. — Победа общая. Кровь — общая. А тот, кто сеет рознь в стане победителей — враг. Хуже римлянина. Потому что римлян мы победили. А такой, как ты, может погубить нас изнутри.

Он повернулся к стоявшему рядом начальнику лагерной стражи.

— Имя этого человека?

— Аттал, стратег. Понтиец из отряда Диодота.

— Привязать его к столбу для бичевания. Дать пятьдесят ударов плетью. На виду у всего лагеря. И пусть каждый запомнит: здесь нет понтийцев, самнитов или гладиаторов. Здесь есть воины Конфедерации. И дисциплина — едина для всех.

Пьяный Аттал побледнел и рухнул на колени, начав что-то выть, но стражники уже схватили его. Спартак повернулся к собравшейся толпе. Его лицо было обращено к ним, и в первый раз за этот день он увидел не обожание, а страх. Чистый, первобытный страх перед справедливым гневом вождя. И это тоже было необходимо.

— Праздновать победу можно, — сказал он, обращаясь уже ко всем. — Но помнить — обязательно. Помнить, что мы выиграли битву, но не войну. Помнить, что враг у ворот. И помнить, что наша сила — в единстве. Кто его нарушает — тот враг. Разойдись!

Толпа стала расходиться быстро, безмолвно. Инцидент был исчерпан. Но Спартак знал: семена раздора уже упали в почву. Зависть, культурные различия, усталость, жажда немедленной награды — все это грозило взорвать Конфедерацию изнутри раньше, чем это сделает любой враг.

Вернувшись в палатку, он отдал Дазию новые приказы:

— Ускорь подсчет трофеев. Выдели долю для немедленной отправки в Рим — продовольствие, медикаменты. Пусть Либо покажет людям, что победа приносит не только славу, но и хлеб. Собери военный совет завтра на рассвете. Будем решать: что делать с Остией. И подготовь мне охрану. Я поеду в лагерь самнитов. Нужно поговорить с Мутилом. Лично.

Когда Дазий ушел, Спартак остался один. Он подошел к сундуку с доспехами Метелла. Прикоснулся к холодному, отполированному металлу панциря. Война меняла его. Она делала его все более жестоким, расчетливым, безжалостным. Она заставляла играть в политические игры, которые он презирал. Она превращала его в икону, в бога войны для своих последователей. И все дальше уходил тот человек, Алексей Вяткин, который просто хотел уничтожить систему рабства. Теперь он был строителем новой системы. И боялся, что эта система, построенная на крови, страхе и обожествлении силы, окажется ничем не лучше старой.

Он посмотрел на перстень с печаткой Цезаря, лежавший на столе. Два реформатора. Два разрушителя старого мира. Один — циничный аристократ, мечтающий о личной славе и империи. Другой — реинкарнированный спецназовец, несущий в древний мир адское пламя и сомнительные идеи свободы. Их пути неизбежно должны были пересечься. И Спартак чувствовал, что битва при Кремере была лишь прелюдией к их главной схватке. Схватке не только армий, но и идей, и амбиций, которые определят судьбу мира на тысячелетия вперед.

А пока ему предстояло усмирять своих союзников, осаждать порт и балансировать на тонкой грани между мифом и человеком. Война за выживание нового мира продолжалась. И следующей ее битвой будет не сражение в поле, а штурм укрепленного лагеря и порта Остия. И нужно было решить: применить ли там последние запасы «адского огня» или найти иной способ. Способ, который не превратит его окончательно в монстра, которого уже начали боготворить.

Глава 5 Последний порт республики

Остия была не городом в обычном понимании. Это был гигантский, дышащий морем организм, целиком посвященный одной функции: быть воротами Рима. Длинные молы уходили в синеву Тирренского моря, словно каменные руки, стремящиеся обнять как можно больше кораблей. Сотни складов – громадные здания-хорошории – теснились вдоль набережной и каналов, в них хранилось зерно из Сицилии и Египта, оливковое масло из Бетики, вино из Греции, мрамор, папирус, рабы, экзотические звери для игр. Сам городок при порте был невелик, но его обступали обширные предместья – лавки, таверны, бордели, дома моряков и грузчиков.

Теперь этот ключ к жизни Вечного города был превращен в крепость. Публий Корнелий Лентул Марцеллин, проконсул Африки, не стал повторять ошибок Метелла. Он не вышел в поле. Вместо этого он использовал время, пока армия Конфедерации громила Метелла на севере, с лихорадочной энергией укрепляя Остию. Его два легиона и экипажи кораблей работали не покладая рук.

К тому моменту, когда Спартак подвел свою армию к окраинам порта, его взору предстала впечатляющая картина обороны.

Городской вал, существовавший и раньше, был повышен и укреплен деревянными башнями через каждые сто шагов. Перед ним вырыли глубокий ров, наполненный не водой (морская вода была близко, и ее легко было откачать), а заостренными кольями и железными шипами – «лилиями». Но главной силой обороны был флот. Около пятидесяти военных кораблей – бирем, трирем и несколько более тяжелых квинквирем – стояли на якорях в гавани и вдоль молов. Их палубы и башни кишели лучниками и катапультами. Они превращали акваторию порта в смертельную ловушку для любой армии, которая попытается штурмовать с суши. Любая атака на стены наверняка попадала бы под убийственный продольный обстрел с кораблей.

Кроме того, Лентул позаботился о провианте. Склады были забиты до отказа. Он мог выдержать долгую осаду. Его план был прост и гениален: выдержать штурм, измотать Спартака, дождаться либо подкреплений (хотя после известия о судьбе Метелла надежда на это таяла), либо пока голод и болезни не заставят армию восставших отступить от Рима. А там, глядишь, и Цезарь решит действовать.

Спартак разбил лагерь в миле от внешних укреплений, на возвышенности, откуда открывался вид на весь порт и море. В его штабной палатке вновь собрались командиры, но атмосфера была уже иной. После Кремеры авторитет Спартака стал непререкаем, почти сакральным. Дазий, Неоптолем, Диодот, Мутил и Агенобарб слушали его, не перебивая.

— Классическая осада бессмысленна, — начал Спартак, водя пальцем по огромной, составленной по наводке перебежчиков схеме порта. — У них продовольствия на год. У нас – на неделю, если тянуть обозы из Рима. Штурм в лоб – самоубийство. Корабли перебьют наши штурмовые колонны, как уток.

— Значит, нужно взять или уничтожить корабли, —