Огонь с небес - Роман Смирнов
— Вижу. — Выстрел. Попадание. «Тройка» задымила, пламя полезло из моторного отделения.
— Следующая.
— Есть следующая.
Они стреляли и стреляли, и немецкие танки горели, один за другим, как свечи, которые кто-то зажигал нетерпеливой рукой. Слева работал Усович, его КВ шёл в тридцати метрах, и Колобанов слышал его выстрелы, видел результаты: ещё одна «тройка» замерла, башня дёрнулась, из люков повалил дым. Справа стреляли КВ из бригады Жарова, необстрелянные экипажи, и били хуже, мазали чаще, но при такой плотности целей промахнуться было трудно.
Потом ударил Жаров с юга. Колобанов услышал грохот южнее, обернулся к перископу. «Тридцатьчетвёрки» выходили из-за холма, развёрнутым строем, десять машин, и с ними ещё шесть КВ, и все стреляли на ходу, и немцы оказались зажаты между двумя огнями, между молотом и наковальней.
Panzer III попытался уйти. Развернулся, дал полный газ, побежал по полю к дороге на Крупки. Усов положил снаряд ему в борт, за башню. Танк дёрнулся, встал, из него полезло пламя, густое, жирное, чёрное.
(как я и говорил по русски «Панзер» не звучит совсем.)
«Четвёрка» стояла на краю посёлка, длинноствольная, опасная. Её командир, единственный, кто не потерял голову, развернул башню и выстрелил в ближайший КВ из бригады Жарова. Попал. В борт, под углом, и Колобанов увидел, как на броне КВ вспыхнуло, как дёрнулась башня. Но КВ продолжал двигаться, только гусеница слетела, и он закрутился на месте. «Четвёрка» выстрелила снова.
— Усов! «Четвёрка», правее, за сараем!
— Далеко. Восемьсот. Сейчас.
Выстрел. Мимо. Снаряд ушёл в стену сарая, кирпичи разлетелись.
— Родин!
— Есть!
Усов поправил прицел. Колобанов видел, как он шевелит маховиками, щурится, дышит. Спокоен. Усов был спокоен даже тогда, в Минске, когда зенитка сожгла Ласточкина. Спокоен, как человек, который нашёл в войне то, что искал всю жизнь, — работу, которую умел делать лучше всех. Выстрел. Попадание. Снаряд вошёл в башню «четвёрки» сбоку, пробил, и внутри что-то сдетонировало, и башню приподняло, и дым повалил из всех щелей.
— Шестнадцать, — сказал Усов. — С Минском.
— Считаешь?
— А как же.
Колобанов не ответил. Считать было некогда.
Демьянов услышал грохот в десять двадцать. Далёкий, на северо-западе, еле различимый за рекой и лесом. Не артиллерия, не бомбёжка, что-то другое. Тяжёлое, раскатистое, как гроза за горизонтом, хотя небо было чистым.
Он стоял в окопе у Студёнки, на берегу Березины, и смотрел на запад, на противоположный берег, где немцы готовили переправу. С утра было тихо. После вчерашнего десанта, который они отбили, немцы взяли паузу. Готовились к настоящей переправе, с понтонным мостом, с танками. Демьянов видел в бинокль, как на том берегу копошились фигуры, как подвозили секции, как офицеры ходили вдоль берега, выбирая место.
А на северо-западе гремело.
— Товарищ майор, — Петренко подошёл, пригибаясь. — Слышите?
— Слышу.
— Что это? Бомбёжка?
— Нет. Не похоже. Далеко, километров сорок, может, пятьдесят.
— Наши?
— Не знаю.
Он действительно не знал. Связь с полком была неустойчивой, последний сеанс состоялся в шесть утра, и ничего про Крупки, про прорыв, про контратаку ему не сказали. Он находился в информационном вакууме, слепой и глухой, и знал только то, что видел собственными глазами: река, берег, немцы на том берегу. Его мир сузился до километра фронта, за который отвечал его батальон.
— Петренко. Передай по ротам: наблюдать. Если немцы начнут переправу, действуем по плану. Пулемёты по лодкам, карабины по офицерам и расчётам, РПГ по бронетехнике, если выйдет на берег.
— Понял, товарищ майор.
— Сорокин на месте?
— На месте. Говорит, видит офицера с картой на том берегу. Просит разрешения.
— Дистанция?
— Четыреста.
— Пусть работает.
Петренко убежал. Через минуту Демьянов услышал одиночный выстрел, сухой, резкий. СКС. Потом тишина. Грохот на северо-западе стих, потом вспыхнул снова, ближе, отчётливее. Теперь это была артиллерия, танковые орудия, пулемёты. Бой. Большой бой, не стычка. Кто с кем, где именно, Демьянов не знал и узнать не мог, потому что рация молчала, а связной из штаба не приезжал. Он мог только стоять в окопе, слушать далёкую канонаду и делать своё дело, которое состояло в том, чтобы не пускать немцев через реку. Простое дело. Понятное. Единственное, которое от него зависело.
Бой у Бобра закончился. Колобанов остановил танк, вылез на башню, огляделся. Поле перед ним было черным от копоти и гари. Горели немецкие танки, одиннадцать штук, он сосчитал, и ещё четыре стояли брошенные, целые на вид, с открытыми люками. Экипажи убежали. Бронетранспортёры горели тоже, семь или восемь, из них валил густой дым, жирный, тяжёлый, стелившийся по земле. Зенитки, обе, лежали развороченные. Грузовики с канистрами горели особенно ярко, бензин, пламя поднималось на десять метров и выше. Воздух пах горелой резиной, раскалённым металлом и чем-то сладковатым, о чём Колобанов старался не думать.
Немцы откатились к Крупкам. Те, кто уцелел, те, кто успел вырваться из огненного мешка, побежали по дороге на запад, бросая технику, бросая оружие. Жаров не преследовал. Некем было, и незачем. Задача выполнена: кампфгруппа разгромлена, дорога на Бельничи свободна.
Потери. Колобанов обошёл позиции, считая. Два КВ из бригады Жарова повреждены, у одного пробита бортовая броня, экипаж жив, но машина не на ходу. У второго заклинило башню, осколок попал в погон. Один Т-34 горел, экипаж выбрался, наводчик обожжён. Пехота потеряла двадцать семь человек, шестерых убитыми, остальные ранены. Его танки целы. Оба.
— Товарищ капитан, — Кисельков протянул наушники. — Жаров.
Колобанов взял.
— Колобанов слушает.
— Капитан, поздравляю. Доклад наркому отправлен: кампфгруппа противника разгромлена, дорога Борисов-Могилёв свободна. Потери противника — одиннадцать танков уничтожено, четыре брошены, до двухсот убитых. Наши потери минимальные.
— Понял.
— Возвращайтесь к Борисову. Ваши люди заслужили отдых.
— Мои люди отдохнут после войны, товарищ полковник.
Жаров хмыкнул. Отключился. Колобанов сел на броню, достал сигарету, ту же немецкую, безвкусную. Руки не дрожали. Давно не дрожали. Он посмотрел на башню своего КВ, на звёздочки, нацарапанные гвоздём. Он достал гвоздь, тот самый, ржавый, и начал царапать. Тринадцатая звёздочка. Четырнадцатая. Пятнадцатая. Шестнадцатая.
Усов высунулся из люка, посмотрел.
— Красиво, товарищ капитан.
— Ты уже говорил это.
— И ещё скажу.
Тимошенко получил донесение в двенадцать пятнадцать. Прочитал, сложил листок, убрал в карман. Потом вышел на крыльцо, посмотрел на небо. Облака, солнце пробивается сквозь них. Обычный день. Война продолжается, но сегодня она стала чуть легче. Он вернулся в штаб, взял телефон.
— Товарищ
