Позывной: "Дагдар" - Артём Март
— Теперь за Горохова возьмутся по полной программе. И знаешь что? Я не исключаю, что дело Пожидаева пересмотрят. Если он начудил сегодня ночью, то почему не мог начудить и в тот раз, когда прапор погиб?
Я аккуратно высвободил руку из хватки Зайцева.
— Я приму это к сведению, командир, — сказал я. — А теперь пойдём.
Баня на заставе — место особенное. Тут и моются, и стирают, иной раз и лишнее барахло складируют. И зачастую используют как изолятор.
— Товарищ прапорщик, замбой сказал, никого не пускать, — пробормотал худощавый солдат-первогодка, переминаясь с ноги на ногу.
Горохова охраняли двое караульных. Первый — худощавый, с вытянутым, мальчишечьим лицом. Имени его я не успел запомнить. Кажется, служил в четвёртом. А вот второго знал. Это был тот самый парень, за которого я заступился тогда, в столовой. Когда Громила решил показать всем, кто тут главный.
— Это не займёт много времени, — невозмутимо сказал я. — Зайду и выйду.
— А если он… — Худощавый втянул голову в плечи. — А если он нападёт на вас?
— Ты его морду видел? — хмыкнул я.
Оба солдата сконфузились. Переглянулись.
— Ну вот. Это он уже один раз напал. Всё будет хорошо. И никто ни о чём не узнает.
Худощавый сглотнул. Второй поджал губы. Нахмурился. Глаза его наполнились сомнением.
— Но… Но у нас приказ… — нерешительно сказал худощавый.
— Да ладно, Федя, — сказал тот, из столовой, отворачиваясь. — Пусть товарищ прапорщик проходит.
Потом он заозирался. Глянул на меня. Добавил:
— Но если что, вас тут не было. Хорошо, товарищ прапорщик?
— Само собой.
Меня пропустили, и я толкнул тяжёлую дверь. Меня сразу обдало смолистым, тяжёлым духом. Пахло сухой древесиной, мыльной грязью, которая месяцами впитывалась в щели между досками, и ещё чем-то кислым, застарелым. Свет из единственного окошка под потолком падал мутным, серым пятном на железный очаг, наполненный большими голышами, на высушенный жаром земляной пол. В углу, на широкой лавке, сидел Горохов.
Он сидел сгорбившись, локти упёрты в колени, голова опущена. Ремня на нём не было, китель расстёгнут, подол грязной майки выбился наружу. Услышав скрип двери, он поднял голову. Даже в полумраке было видно, как сильно опухло его лицо.
— О, явился, — голос Горохова был хриплым, говорил он несколько неразборчиво. Может, виной тому разбитые губы, может — выбитые мной зубы. Горохов зло уставился на меня. — Полюбоваться пришёл, прапор? Или совесть замучила?
Я не ответил. Прошёл внутрь, прикрыл за собой дверь. В бане сразу стало темнее — только тонкая полоска света из-под двери да мутное пятно окна. Сел на корточки напротив него, упёрся спиной в стену. Между нами было шага два, не больше.
— Молчишь? — Горохов сплюнул на землю. Кровяная слюна тёмным пятном легла на окаменевшую землю. — Правильно. Чего говорить? Я для тебя теперь — убийца, да?
Я смотрел на него. Не отводил взгляда. Руки его, лежащие на коленях, мелко подрагивали. Он пытался это скрыть — сжимал пальцы в кулаки, но дрожь от этого только усиливалась, переходила в запястья.
— Ты считаешь меня убийцей, — проговорил он, и в голосе его зазвенела привычная гороховская злоба, которую я знал так хорошо. — Думаешь, я специально пальнул? Думаешь, хотел так с самого начала? Потому что злой, да? Потому что в детдоме меня тамошние пацаны били и один раз чуть не убили? А теперь… Теперь я сам кого хочешь убить могу, так?
Я молчал. Смотрел на него.
— Не-е-е-ет, — протянул Горохов. — Это всё ты со своими переговорами… Ты их жалел, прапор! Жалел! А они наших жгли! Душманы бы нас не пожалели, если б дорвались!
Голос его срывался, но в этом срыве не было слабости. Только злость. Глубокая, застарелая, как эта банная грязь.
Я ему не ответил. Ждал, пока выговорится. Чтоб получше впиталось то, что я хотел ему сказать.
— Думаешь, ты первый, кто меня судит? — Горохов вдруг подался вперёд, и я увидел, как блеснули его глаза в полумраке. — А Пожидаев? Тот тоже… всё учил, как жить. Как солдат строить. Умник, блин. Правильным всё притворялся. А сам…
Он замолчал. Резко, будто поперхнулся. Отвёл взгляд, уставился куда-то в угол, на груду старых тазов.
Я ждал. Где-то далеко тарахтел генератор. Короед грыз древесину где-то в дверном косяке.
Горохов молчал долго. Пальцы его, сжатые в кулаки, побелели на костяшках. Потом он выдохнул — шумно, со свистом, будто из него выходил весь воздух разом.
— Не убивал я его, слышишь? Не убивал! И уже говорил тебе об этом! И сегодня я ни в чём не виноват! Я солдат! И поступал, как солдат, слышишь, прапор?
Он снова замолчал. Уронил голову на руки, упиравшиеся локтями в колени.
— Мы с Фоксом тогда на тропе были, — заговорил он, и голос его стал глухим, чужим. — Он сверху шёл, Пожидаев. Тропа узкая, осыпь. Ты сам знаешь, какие там тропы. Шаг в сторону — и всё.
Он тяжело сглотнул. Так, будто сглатывать было нечего.
— Прапор сам попёрся. Мы с Фоксом пошли встречать его. А вдруг чего?
Он поднял взгляд на меня.
— Он оступился. Я успел его за руку схватить. Держал. А Фокс… Фокс кричал, чтоб я держал, сам лез, помочь хотел… — Горохов говорил и говорил, и каждое слово давалось ему с трудом, будто он вытаскивал их из себя клещами. — А камень подо мной пополз. Я понял: если не отпущу — мы оба полетим. Вдвоём. Я держал, пока мог. А потом…
Он вновь замолчал.
— Пальцы разжались, — сказал Горохов. — Сами. Не слушались. И он… полетел. Я слышал, как он о камни… как хрустело…
Он закрыл глаза. Лицо его, злое, дерзкое, вдруг стало чужим — беззащитным, каким-то пацанячьим, испуганным.
— Мы не смогли. Ничего не смогли. А когда спустились — он уже… — Горохов провёл ладонью по лицу, размазывая пот и грязь. — И тогда на меня, сам не знаю, что нашло. Я схватил Фокса и сказал, чтоб он помалкивал. Что мы ничего не видели. Что были на посту, когда он упал, — Горохов облизнул распухшие губы. — Испугался я тогда. Испугался так, что пригрозил сначала Фоксу, а потом и остальным моим, что если кто проболтается — собственными руками придушу. Думал… Думал, что все забудут, когда следствие пройдёт.
Горохов шмыгнул носом.
— Но никто не забыл. Все решили, что я его столкнул. Что я… мразь. Что это я убил прапора. Фокс молчал, я молчал. Все молчали. И следствие ничего подозрительного не обнаружило. Шёл, сорвался. Всё.
Он открыл глаза. Посмотрел на меня.
