Под нелегальной кличкой М - Фриц Зимон

Это круглое строение до воздушного налета в феврале 1945 года[9] находилось на Матильденштрассе. До захвата нацистами власти оно много лет пустовало. Даже юстиция Веймарской республики считала недостойным содержать заключенных в сырых, холодных и темных камерах этого застенка. В тот период власти еще сохраняли видимость буржуазной демократии. Нацисты сразу же покончили с этой «сентиментальностью».　

Меня втиснули в камеру, где даже в солнечный день было темно, так как толстые решетки и большой железный козырек перед окном почти не пропускали света. Еще одно отверстие (третье, считая дверь и окно) находилось в потолке. Оно было квадратным, с крепкой решеткой. Как впоследствии выяснилось, через него зимой в камеру поступало немного теплого воздуха.　

Функции сторожей в этой тюрьме выполняли штурмовики. Но были и представители старого, уже много лет служившего, персонала веймарского периода, которые обращались с заключенными сносно.　

Пища была настолько отвратительна, что зачастую ее приходилось выбрасывать. Хорошо, что на деньги, которые мне время от времени посылала жена, можно было изредка покупать немного сигарет и продуктов. Что касается спичек, то дважды в день мне давали через дверную щель прикурить от старого керосинового фонаря.　

Каждые два-три дня нас, арестантов, выводили на прогулку во двор. Окруженные цепью штурмовиков, мы должны были маршировать по кругу на расстоянии пяти метров друг от друга. При этом нас заставляли делать по команде упражнения: руки вверх — руки вперед — руки в стороны и переходить на бег.　

В этой тюрьме находились только политические заключенные: одни ожидали суда как обвиняемые, другие были собраны почти со всех частей Германии в качестве свидетелей по различным процессам.　

После того как некоторое время я пробыл в одиночестве, ко мне поселили товарища из района Циттау. Он также ожидал решения по своему делу.　

И опять мне не удалось избежать знакомства с дрезденским гестапо. После предательства Филиппи мне грозила очень серьезная мера наказания; поэтому я не испытывал ни малейшего желания усугублять свое и без того тяжелое положение и что-либо говорить дрезденским гестаповцам. Сначала меня привели к так называемому асессору, который в общих чертах ознакомил меня с сутью предстоящего процесса. Я сделал вид, что все это дело меня вообще не касается, и не дал показаний. Это привело молодого человека в весьма возбужденное состояние. Он захлопнул папку, позвонил тюремщику, и меня снова отвели в камеру. Однако в тот же день, после полудня, меня опять вызвали на допрос. На этот раз в приемной оказались трое гестаповцев. Они попытались на свой манер выжать из меня необходимые данные. Как только я заявил, что уже дал показания в Лейпциге и ничего к этому не могу добавить, они набросились на меня как бешеные.　

Прошло девять месяцев, когда мне наконец вручили обвинительное заключение. Я обвинялся в том, что установил и поддерживал связи между различными массовыми организациями и окружным руководством нашей партии, встречался с товарищами из Центрального Комитета, собрал и использовал нелегальный радиопередатчик. В моем распоряжении было десять дней, чтобы подготовиться к процессу. По этому делу к суду привлекались Густав Рейнгарт, Курт Ветцель и другие.　

Несмотря на строжайшую изоляцию, мне удалось связаться с этими товарищами. Это произошло в бане. В царившей там суматохе мы сумели в течение нескольких минут договориться о единой линии поведения по важнейшим пунктам обвинения. Кроме того, я установил путем перестукивания связь еще с одним товарищем, обвинявшимся по нашему делу.　

Перестукивание было распространенным средством общения в тюрьме. Как только прекращалось обычное контрольное патрулирование, выключался свет и сторожевые обходы в коридорах становились более редкими, начиналось перестукивание через стены. При помощи такого средства связи мы быстро узнавали о прибытии в тюрьму новых товарищей, получали информацию о положении в партии.

Глава седьмая

Наш процесс начался 10 декабря 1936 года.　

Рано утром судебный чиновник вошел в камеру и сообщил, что заседание суда начнется в 10 часов и ему поручено взять у меня обвинительное заключение. Я ответил, что оно мне необходимо для защиты, нельзя же меня оставлять совершенно бесправным перед таким квалифицированным составом суда. Однако он пожал плечами и заметил: «Все равно вам влепят ничуть не меньше». Пришлось отдать написанное на 28 страницах обвинительное заключение, которое я хотел как документ оставить у себя.　

Затем вошли два штурмовика и надели наручники. Вооруженные карабинами полицейские повели меня с товарищами в здание суда мимо друзей и родных. Мы приветствовали их, поднимая скованные руки.　

В зале суда, как только мы заняли места на скамье подсудимых, с нас сняли наручники. Вскоре появились судьи. Это была первая коллегия по уголовным делам дрезденского суда под председательством Бауэра, еще до нашего процесса приговорившего многих честных борцов Сопротивления к сотням лет тюремного заключения, а некоторых и к смертной казни.　

Этот процесс, как и все политические процессы нацистского периода, представлял собой комедию. Нашим официальным защитником был штурмовик; уже этим было все сказано. Заседание открылось фашистским приветствием, затем — при закрытых дверях — началось слушание дела.

Первое мое столкновение с судом произошло, когда эксперт заявил, что конфискованный при моем аресте коротковолновый приемник мог быть использован и как передатчик. Он даже утверждал, что на аппарате остались не вызывающие сомнения следы его использования. Это было уж слишком, и я заявил протест, подчеркнув, что представленный суду аппарат вижу впервые, и потребовал, чтобы были исследованы отпечатки пальцев. Согласие было дано, и на следующий день выяснилось, что отпечатки пальцев на аппарате не мои: работа в резиновых перчатках все же имеет свои преимущества.　

Кульминационным пунктом процесса был третий день слушания дела. Суд вызвал из Вальдхейма в качестве обличающего нас свидетеля товарища, приговоренного к десяти годам тюремного заключения. Этот мужественный борец, возможно под влиянием героических примеров товарищей Эрнста Тельмана и Георгия Димитрова, отказался в нашем присутствии от всех данных им по нашему процессу показаний. Он добавил при этом, что в свое время дал их потому, что подвергся бесчеловечным истязаниям гестаповцев.　

Было видно, что председателю суда стоило огромных усилий подавить в себе бешенство, вызванное бесстрашным поведением нашего товарища. Зато прокурор окончательно сбросил с себя маску добропорядочности, побагровел и заорал:　

— Вы за это поплатитесь дополнительными годами тюрьмы, неисправимый красный негодяй!　

Хотя основной обличающий нас материал был опровергнут, тем не менее хорошо оплачиваемые гитлеровские приспешники монотонно зачитали статьи обвинения.　

Густав Рейнгарт, после того как прокурор отбарабанил текст своей речи, бросил ему в лицо: