Под нелегальной кличкой М - Фриц Зимон

Второй раз дверь открывалась через шесть часов. Все происходило тем же порядком, только на этот раз нужно было рапортовать: «Налицо один человек!» Днем суп был несколько гуще, но не давали хлеба. После того как заключенный, давясь, проглатывал безвкусную бурду, нужно было тщательно, используя минимальное количество воды, вымыть миску, кружку и ложку. Нож и вилку сидящим в одиночном заключении не давали. Нам отказывали в этих предметах вовсе не потому, что государство беспокоилось за нашу жизнь и здоровье, а потому, что его чиновники в случае самоубийства заключенного имели бы лишние заботы. Мы должны были использовать ручку ложки в качестве ножа в тех редчайших случаях, когда получали ничтожную порцию мармелада или маргарина.

Вечером, в шесть часов, церемония с миской и кружкой вновь повторялась, затем камера запиралась. После этого я приступал к вечерней прогулке: семь шагов вперед, семь назад. Примерно через два часа я прекращал это занятие и в течение нескольких минут, стоя у двери, прислушивался, пока тишина не убеждала меня в том, что, кроме дежурного ночного сторожа, поблизости никого не было. Тогда я доставал из проволочного сплетения железной койки спрятанный там карандаш и выстукивал вопрос моим соседям: есть ли новости? Часто и меня вызывали этим же способом и что-нибудь сообщали, а я должен был передать новость дальше. В двадцать один час свет выключался и тюрьма засыпала.　

В это мучительное однообразие, несмотря на строгую изоляцию, все же время от времени врывалось дыхание жизни — наша партийная группа действовала.　

Нелегальная группа состояла из товарищей, на которых не распространялся строгий режим одиночного заключения, и они могли работать в своих камерах. В нее входили Курт Зиндерман, Ганс Байер и Ганс Шлоссер. Если время и условия надзора позволяли, то они проводили свои заседания в камере, в которой стояла машина для изготовления пуговиц. Наиболее благоприятным для работы группы было время, когда дежурил «папаша». Этот смелый человек предостерег политических заключенных от многих опасностей, например, когда в нашу среду затесался провокатор.　

Партийная группа поддерживала контакт с другими товарищами в доме одиночного заключения. Она помогала заключенным пополнить в тюрьме политические знания, доставала контрабандой газеты и тайком передавала их тем товарищам, которые, подобно мне, находились в строгой изоляции. Для этого использовали момент, когда по каким-либо причинам дверь камеры оставалась открытой. Товарищам, которым было запрещено писать, передавались карандаш и бумага. Если кто-либо из наших друзей попадал в карцер, группа собирала для него продукты, чтобы он мог быстрее восстановить силы.　

Наступил 1938 год. Я отбывал второй год одиночного заключения, когда однажды (я никогда не забуду этой минуты) дверь камеры внезапно открылась и я увидел группу хорошо упитанных штатских, столпившихся вокруг «золотого фазана»[10]. Вглядевшись пристальнее в человека в военной форме, я узнал в нем нациста Мучмана, имперского наместника Саксонии. Он просунул голову в камеру и сказал:　

— Ну как, Зимон, все еще коммунист? Или наше национал-социалистское мировоззрение взяло верх? Теперь оно — достояние всей Германии!　

Я ответил глухим, необычным для меня голосом:　

— Я не понимаю, что вы имеете в виду.　

Он мгновение посмотрел на меня и затем сказал:　

— Ну, ведите себя хорошо, тогда вы еще познаете благодать третьего рейха.　

Затем дверь закрылась. Мне было слышно, как этот спектакль повторился у соседней камеры.　

«Я отказываюсь от вашей благодати! Я не хочу ничего знать о проклятом третьем рейхе, вы, преступники!» Эти слова хотелось прокричать им вслед, но рассудок подсказал, что я этим ничего не добьюсь, кроме тяжелого наказания.　

Одна мысль не давала покоя: неужели Мучман прав и вся Германия поверила нацистам? Я снова и снова пытался представить себе положение в Германии, однако это не удавалось. Мучман, конечно, солгал — таков был мой вывод.　

Наконец время одиночного заключения истекло.　

Меня перевели в северный корпус тюрьмы и поместили в общую камеру. Как и все, я должен был ежедневно работать по десять часов. Меня окружали в основном уголовники. Мы выполняли разнообразную работу — теребили тряпье, плели канаты, клеили кульки, вытягивали из старых лоскутьев шелковые нити; занятия изрядно отупляющие. При этом охранники строго следили за тем, чтобы мы не разговаривали. Жизнь здесь едва ли была более легкой, чем в одиночном заключении.　

Вскоре произошло то, что предсказал немецкому народу Эрнст Тельман: «Кто выбирает Гитлера, тот выбирает войну». Германские фашисты зажгли пожар второй мировой войны, совершив нападение на Польшу. Это была трагедия немецкого народа, и мы не могли ей помешать.　

В эти дни среди нас, арестантов, завязывались горячие споры и даже возникали серьезные столкновения, особенно с теми заключенными социал-демократами, которые все еще не хотели признать правильность предсказаний коммунистов. Слишком многие из них верили в теорию о неизбежном провале политики нацистов, выдвинутую правыми лидерами СДП. Они никак не хотели поумнеть! Все же нам удалось, опираясь на марксистско-ленинское мировоззрение, убедить многих из них в том, что новая эра в истории человечества была открыта в 1917 году Великой Октябрьской социалистической революцией. Уже в самом начале войны мы знали, что она закончится ужасной трагедией для немецкого народа, но мы знали также и то, что родится лучшая Германия, которая пойдет по пути социализма.　

Множество волнующих известий первых месяцев войны проникало через тюремные стены, и мы спорили до изнеможения. Между тем приближался день, когда меня должны были освободить. Постепенно я начал психологически настраиваться на то, что скоро буду на свободе. Моя внутренняя связь с жизнью тюрьмы постепенно ослабевала. Хотя я и не отдавал себе в этом отчета, мое внимание все больше привлекали люди, во власти которых я находился много лет и которые превращали мою жизнь в ад.　

Каждый тюремщик имел кличку. Одного мы прозвали Хакш (свинья). Хакш был среднего роста, с крючковатым носом, примерно лет сорока. Он всегда выискивал повод, чтобы подвергнуть нас наказанию. Но его умственные способности были весьма посредственными, и мы, как правило, обводили его вокруг пальца, о чем он догадывался лишь позднее. Тогда Хакш впадал в бешенство и разражался площадной бранью. Время от времени с ним случались прямо-таки истерические припадки. Тогда он кричал, если это происходило в рабочем зале: