Ожидание лета - Владимир Дмитриевич Ляленков

Мама набирает щепок у сарая и уходит в дом. Приглашаю Нелю. Но она стоит неподвижно, нагнув головку. Придерживает тонкими пальчиками подол и не отвечает.

— Пойдем, Неля, — зову я, — у меня сестра есть.

— Боря, Неля! Где же вы? — слышится голос мамы.

— Неля не хочет идти, — говорю я.

— Почему, девочка? — мама выходит к нам и не договаривает: Неля поворачивается и бежит к телегам.

Головка ее, как привязанная на нитке, качается туда-сюда. Яблоки падают из подола на землю.

Я растерян. Мама строго смотрит на меня.

— Мам, я ничего плохого не сказал, — заверяю я.

— Ну так иди сейчас же, приведи ее!

Нели не видно. Выглянул за калитку — никого. Открываю дверь в Танин домик. За столом сидят несколько женщин. У одной из них черные волосы распущены, халат расстегнут, а сама она плачет. Другие женщины что-то говорят ей. Одна посмотрела на меня, замахала рукой. Закрываю дверь и бегу на крыльцо жактовского дома. Стучусь. Никто не открывает.

— Неля! Неля! — повторяю я.

Молчание. Домой не хочется показываться, и я хожу по двору. Наконец с улицы приходит лохматый старик с большой головой и толстым носом. Он выслушивает меня, сердито сморкается и, ни слова не говоря, идет на крыльцо. Я не отстаю.

— Иди, бегай… Нелина головка болит… Иди, мальчик, бегай, — произносит старик и захлопывает за собой дверь.

Отхожу к своему сараю и сажусь на чурбак.

Из Таниного домика вышла толстая женщина в широком платье и скрылась в жактовском доме. Показался лохматый дед, забрал с воза узелок и серое одеяло. Черная собака выскочила на крыльцо, постояла и юркнула обратно.

Пробираюсь в комнату и прошу у бабушки вареников. Едва темнеет, сразу ложусь в постель. Но заснуть никак не могу. Когда и на кухне гаснет свет, я раскрываю глаза и лежу, глядя в темный потолок, Прислушиваюсь к далеким глухим взрывам. Кажется, что они звучат где-то под землей. Изредка чуть-чуть позванивают стекла. И оказывается, я плачу. Я не знаю, отчего я плачу. Слезы текут и текут из раскрытых глаз. Мне от них как-то сладко. Глотаю слюну, и хочется, чтобы слезы текли еще и еще. Пусть текут и текут, я буду лежать и молчать. Долго не могу выдержать такого наслаждения и начинаю хныкать. Всхлипываю потихоньку, потом никак не удержать судороги в горле. Что-то вроде стона несется от моей кровати. В темноте мамины теплые руки поднимают меня.

— Что с тобой, Боренька? Родной, мальчик, скажи мне?

Я перестаю дрожать, затихаю, срывающимся голосом шепчу, что Неля больная, что я ничего плохого не сказал ей, что мне хотелось бы, чтобы она пришла к нам.

— Завтра, завтра увидишь ее и приведешь, — успокаивает мама.

Мне хочется сказать маме, что завтра я убегу. Убегу в одно надежное место. Пусть никто не ищет меня, и пусть мама не плачет. Говорю это не вслух, а мысленно. Мама уходит.

Утром во дворе не оказывается ни телег, ни лошадей. На их месте валяются клочья сена, пустые консервные банки и лежат кучки конского навоза. Танин дом опять пуст. Анна собирает клочья сена и уносит своей козе.

Забираюсь на ворота и устраиваюсь на перекладине. Голубятня соседа пуста, окно открыто, и ветер выносит из него перышки. Пугало валяется на земле. Сам Виталий Александрович, одетый в шинель, в пилотке, с винтовкой за плечами, выходит из дому, быстро пересекает двор и пробегает подо мной. На крыльце его жена, тетя Валя. Она не плачет. Стоит, навалившись на косяк. Потом садится и сидит молча. Порой кажется, что грохот разрывов совсем-совсем близко, где-то за кладбищем. Солнце печет. Во двор пришел Гапон. Я уставился на него. Он в длинном пальто, какого на нем я не видел, и в широкой кепке. Гапон остановился посередине двора. Постоял, круто повернулся и пошел по направлению к школе. Слезаю с ворот и захожу в сарайчик. Долго смотрю на голубей, прощупываю, нет ли яичка, кормлю их. Выношу ящик во двор, достаю голубя и подбрасываю вверх. Он делает круг и садится. Смотрит на ящик, надувается и воркует — зовет голубку. Я вынимаю голубку и подбрасываю. Голубь срывается за ней. Они недолго летают и садятся на голубятню Виталия Александровича.

Под вечер неожиданно приезжает на телеге отец. В телегу запряжены две лошади. Одна — толстый, белый, в серых яблоках жеребец. Вторая — поджарая высокая кобыла. Сразу начинаем грузить на телегу узлы. Как же быть? Я еще не решил. Как сказать, что я специально ухожу в одно место, откуда будем делать набеги на немцев? Иду к бомбоубежищу, забираю там картонную коробку и под окнами дома крадусь в соседний двор. Сестра на подоконнике что-то заворачивает в тряпку. Делаю ей знак рукой, она высовывается.

— Дина, — шепчу я, — пойди сюда!

Она закусывает губу. Испуганно смотрит на меня.

— Ну иди же! — прошу я.

Сестра исчезает — и вот уже рядом.

— Только сейчас никому ничего не говори. Ладно?

Она молчит.

— Ни слова. Хорошо?

— Хорошо, — выдыхает она и поглядывает на окно.

Я коротко рассказываю ей о побеге и ныряю в малину.

— Боря! — кричит она.

Я мчусь через соседний двор. Улица. Дорога. Ванькина калитка. Ванька в сарайчике. Он в полной готовности. Зимнее пальто завернуто в одеяло, и все это перевязано веревкой. Карманы раздуты. В воздухе пахнет горелой серой.

— Слышал выстрел? — спрашивает он.

— Нет.

— Гляди! — он показывает на кусок свинца, который глубоко впился в гнилую доску.

— Каску, может, и не пробьет, а уж оглушить-то обязательно оглушит. Ты без шухаря удрал?

— Без.

Перевязываем коробку шпагатом. Кладу в карман заряженный самопал. Ждем темноты. Маршрут мы давно изучили. Ванька закуривает папиросу и подает мне. Беру, сую в рот. Теперь-то можно все.

В самый последний момент план бегства проваливается.

Стемнело. Ванька выглядывает во двор — никого. Спешим к калитке. Кто-то стоит на тротуаре. Не один — это ясно по разговору. Ванька просовывает голову за калитку.

— Да вот он мой, смотрите! — произносит Ванькина мать.

Калитка распахивается, и появляется отец. Он хватает меня за шиворот и тащит.

— Пошли, пошли, — повторяет он.

— Не пойду! Не хочу! — кричу я.

— Хорошо, хорошо…

Вырываюсь, ору, что все равно убегу.

— Вот и хорошо, — повторяет отец, не укорачивая шага.

…Мы в комнате. Мама сидит на кровати, в глазах у нее слезы. Дина стоит, обняв ее за шею, и смотрит на меня с отвращением.

— Так… сейчас мы окончательно договоримся, — произносит отец и толкает меня в