Ожидание лета - Владимир Дмитриевич Ляленков

Снимает со стены ружье и куда-то его уносит. Что мы будем делать без ружья? Бегу к Ваньке и докладываю о случившемся. Он сидит в своем маленьком сарайчике и вырезает ножом из доски рукоятку для самопала.

— У нас мать отнесла ружье, — говорит он спокойно, — дура она у меня. Придется самопалов наделать. У вас много спичек?

— Много… есть спички.

— Стащи их. Все равно никому нужны не будут.

Уточняем подробности побега, и я лечу домой. За Курском постоянно гудит. Похоже, где-то далеко грохочет и раскатывается гром. На кухне я обшариваю все закоулки, ищу спички. Стою, глядя в окно, и, как только бабушка выходит во двор или в комнату, я хватаю коробки, сколько удается, и сую за пазуху.

С хозяйкой нашей приключилось что-то. Она сидит у входа в свою половину дома на низеньком стульчике и смотрит на помойное ведро. Изредка дотрагивается пальцем до перевязанной головы, положения не меняет. У нее, должно быть, сотрясение мозга. Она не обращает внимания на мои воровские прыжки. Спичек набираю коробок десять. Уношу их в бомбоубежище и прячу в картонную коробку из-под граммофонных пластинок. Там лежит уже маленький топорик и хозяйкин кухонный нож, похожий на кинжал. Голова идет кругом, возвращаюсь в дом. Как лунатик, брожу по комнате.

— Ты что на цыпочках ходишь? — спрашивает мама.

Я вздрагиваю. Да, я хожу на цыпочках. Нужно вести себя проще.

— Страшно немного, — говорю я.

Помогаю запихивать вещи в узлы. Не знаю, как и когда засыпаю между двумя мешками.

— Разбудить его? — спрашивает бабушка.

— Не нужно. Подложи под голову подушку, — отвечает мама.

Дина подсовывает мне под голову подушку, и больше я ничего не слышу.

Ночью опять суматоха в доме. Вскакиваю. Зениток не слышно. Гула самолетов нет.

С улицы доносятся незнакомые голоса. Бабушка проходит мимо. Она что-то несет во двор.

— Что такое, бабушка?

— Спи, спи, — отвечает она, — беженцы наехали.

Я видел беженцев. Они на телегах проезжали по Красноармейской. Зачем они остановились?

Рано утром я во дворе.

Около Таниного домика стоят телеги. К ним привязаны лошади, жующие сено. На телегах узлы и мешки. Обхожу возы и рассматриваю их. На одном вижу черную собачку. Останавливаюсь и смотрю. Собачка негромко, осторожно ворчит. Тотчас большой полосатый мешок зашевелился, и из него показывается лохматая, большая голова старика с большим горбатым носом. Старик смотрит на меня из-под нависших седых бровей, сморкается, и голова его снова исчезает в мешке.

Рядом с большим мешком лежит маленький. Он тоже полосатый, как матрац, и кажется, там спит кто-то маленький. Вот это голова, вот это колени. Кто-то скорчился и спит. Осматриваю лошадей. Вспоминаю, как Пекарь мне сказал, что во время войны папиросы дороже всего на свете. Иду в дом. У нас они где-то есть: когда бывали гости, мама всегда подавала курящим папиросы. Пока все спят, шаркаю руками в ящиках комода. Вот — целых пять пачек. В случае чего променяем на хлеб.

Бегу к Ваньке. Он в сарайчике, напильником пропиливает дырочку в медной трубке. Полдня мы изготовляем самопалы. Когда прихожу домой поесть, вижу, что мешки на телеге пусты. А на оглобле сидит девочка с белыми гладкими волосами в испачканном кисейном платьице. Она не оглядывается на меня, смотрит в одну точку, как наша хозяйка. Останавливаюсь шагах в четырех от нее, поднимаю с земли камень и бросаю его в забор. От стука камня девочка вздрагивает и смотрит на меня. Вижу худенькое, облупленное ветром и солнцем личико. Ноги и руки похожи на тонкие палочки, покрашенные коричневой краской. Кисейное платьице от пыли серое. Девочка посмотрела на меня безразлично, и головка ее снова опускается к земле.

— Вы беженцы? — спрашиваю я.

— Да. Мы из Винницы.

— А где твой дед?

— Дедушка и мама ушли за хлебом и за сахаром.

Я молчу, думаю, потом говорю:

— Ты есть очень хочешь?

— Нет. Я вчера очень хотела. И позавчера хотела. А сегодня мы покушали.

— Хочешь, я тебе яблок дам?

— Они кислые.

— Что же, они разве все кислые? У нас и сладкие есть!

— А это ваш сад, мальчик?

— Наш. Пойдем.

Она смотрит на воз, о чем-то думает. Поднимается, и мы шагаем к саду.

У калитки девочка спросила:

— А вы в школу ходите, мальчик?

Отвечаю, что ходил, и тут же интересуюсь: почему она называет меня, как большого, на «вы».

— Ну мы же с вами незнакомы, — говорит девочка.

— Меня зовут Боря, а тебя?

— Меня Неля. Мы евреи. А твои родители евреи или русские?

Я задумываюсь.

— В школе мы русский язык изучали, — наконец соображаю я.

— Это совсем неважно. Я тоже русский учила. Но мы евреи. Ваши родные собираются уезжать?

— Собираются.

Мы подходим к медовке. Я забираюсь на нее. Очень спелые яблоки кладу за пазуху, не очень — бросаю на землю. Неля складывает их в подол платья. Я опускаюсь на землю и выкладываю яблоки из-за пазухи ей в подол.

— Ты здесь ничего не бойся, — говорю я Неле, — бомбить нашу улицу не бомбят, а от осколков зениток у меня есть бомбоубежище.

— Бомбоубежище? — удивляется она.

— Пойдем покажу.

У входа в бомбоубежище объясняю, что становиться на него нельзя — можно провалиться. Спускаемся в траншею и садимся. Тут прохладно. Неля ест яблоки.

— Ну что, ведь не кислые?

— Хорошие.

— А я курю уже, — неожиданно хвастаю я, хотя не курил ни разу и только собираюсь.

— У меня был брат, он тоже курил. Но он почти взрослый был.

— А брат сейчас где?

— Его убило осколком.

— Ты видела, как убивало?

— Нет… Как убивало брата, не видела.

Мы долго сидим. Она рассказывает, что отец ее на фронте и что, если б не дедушка, она бы, наверное, из Винницы не уехала и немцы бы их расстреляли.

О смерти брата они узнали так: она с мамой сидела на телеге, а Гарик с дядей Изей гоняли лошадей поить к реке. Налетели самолеты и начали бомбить. Когда улетели, прибежал дядя Изя и сказал, что Гарик убит и утонул. Они с мамой бегали к реке, но Гарика не увидели.

— И дедушку, и меня один раз чуть-чуть не убило, — сказала Неля, — а тебя, мальчик, не убивало?

— Нет, — сознаюсь я, — я только тонул в Тускаре дважды. Меня спасали.

Наговорившись вдоволь и продрогнув от холода, выбираемся на солнце и шагаем во двор. Около крыльца нас останавливает мама. Рассказываю ей, что девочку звать Неля, что она еврейка и что мы были в саду.

— Вы хорошие ребята, — говорит мама, —