Ожидание лета - Владимир Дмитриевич Ляленков

— Ну, теперь кончилась мощеная дорога, — говорит отец, — ты привяжи их. А то угодим в яму, и свалится кто-нибудь во сне.

Мама привязывает спящую Дину шарфом к веревке, которой окручен воз.

— Мне не надо. Я не сплю.

— Боря, привяжись, — мама сует мне короткий ремешок. Я зажимаю конец его в кулаке…

В мыслях до сих пор чернобровый и человек, у которого в секунду отлетел кусок черепа. Мне нужно понять: кто они? Отец ничего не скажет. Я выбираюсь из-под брезента и подсовываюсь к маме. Она прикрывает меня клеенкой.

— Мама, кто эти были?

Она мне объясняет. Остается в голове одно: тот, который на коне, — белогвардеец, давнишний враг отца. Он где-то скрывался. Чернобровый, может быть, просто дезертир.

— А их много?

— Кого?

— Дезертиров.

Молчание. Мне нужен ответ.

— Много, мама?

— Не знаю, Боря. Должно быть, мало.

Пролетело подряд несколько самолетов. Позади на горизонте появилось зарево. Далекое уханье опять началось, и опять мне кажется, что оно, это уханье, очень быстро приближается. В стороне проплывают деревья. За ними где-то близко гремит выстрел. Отец поворачивает голову и смотрит туда. Телега сильно накреняется на правые колеса. Мы цепляемся за мешки.

— Но! Но! Но!

Лошади дергают, вырывают телегу из ямы и останавливаются. Отец погоняет их, они ни с места.

«Как хорошо, что я не убежал», — думаю я и говорю об этом маме. Она кивает мне. Отец топчется около лошадей, ведет жеребца под уздцы, потом забирается к нам.

— Сто-о-ой!

От леса подходят двое. Фонарик мельком обегает нас, задерживается на отце и гаснет.

— Документы.

Фонарик снова светит.

— Прямо не езжайте — все разбито. Сворачивайте сюда в лес.

Отец слезает. Телега приподнимается, потом катится по траве. И справа и слева слышны голоса. Курят. Кто-то стонет.

— А что там? — голос отца.

— Этот участок дороги бомбят. Здесь три санчасти собрались. А вообще-то ни черта не разберешь: пустую дорогу долбит, а нас не трогает. Вы давно из Курска?

— Сутки.

— Курить есть?

— Я не курю.

Вспоминаю пять пачек папирос. Сейчас бы сказал: «Возьмите целую пачку».

Отец уходит и приносит котелок горячей каши с мясом. Я страшно голоден. Мама организует стол на возу. Мы едим.

Через полчаса трогаемся. Ползем лесом. Дальше — вдоль дороги, которая действительно вся в ямах. Выезжаем на дорогу. Светает.

— Что такое, никого нет? — какой раз говорит отец.

Мы молчим. Чуть послышится гул самолета, мама охает и смотрит в небо. Я всегда говорю: «Наш». Мне так хочется, чтобы наш пролетел.

— Это наши самолеты? — спрашиваю я отца.

Он смотрит на меня и ничего не отвечает. Вспоминаю кино, как там летали самолеты, вспоминаю картинки в газетах…

…Я уже не знаю, сколько мы едем. Я засыпаю, когда светло, а проснусь — ночь. Как-то сквозь сон слышу, отец говорит:

— Остановимся здесь. Лошадей покормим, они отдохнут, и тогда тронем, иначе пристанут.

Поднимаю голову. Темно. По обе стороны от нас ползут темные хаты. Подъезжаем к воротам. Отец стучит черенком кнута по оконной раме. Никто не отвечает. Подождали. Отец стучит еще.

У соседней хаты та же история.

— Черти, — ворчит отец, — как вымерли все равно.

Наконец в одной хате брякнула щеколда на дверях. Вышел мужик. В руках у него винтовка.

— Кто тут?

Отец говорит, что нужно переночевать, что промокли и лошади устали.

— А ты с кем?

— Семья.

Хозяин подошел к возу, оглядел нас и сказал:

— Ну, заезжай. С бабой и детишками заезжай.

— Что у вас, вымерла деревня? — спрашивает отец.

— А, вымерла не вымерла — боятся. Вчера вот так попросились тут, а в доме одни бабы. Ну и устроили им шутку…

Хозяин помогает отцу управиться с лошадьми. А мы отправляемся в хату. В хате под столом в ведре горит каганец. Пол земляной. В углу теленочек на сене лежит. Под печкой поросенок хрюкает. Воздух спертый. Хозяйка приносит соломы и стелет на полу. Наливает миску борща, и мы садимся есть. Хозяйка смотрит на нас и вздыхает.

— Чай, из Курска?

— Из Курска, бабушка.

— Господи, — хозяйка крестится.

Мама просит немножко кипяченого молока. Хозяйка достает из печки кувшин и наливает в отцову кружку. Отец пьет, морщится. Его тошнит.

— Ничего, ничего, — говорит отец, сам наливает еще и снова выпивает. Теперь благополучно.

Мы ложимся спать. Мои ботинки хоть и в галошах — насквозь мокры. У Дины тоже. Хозяйка кладет все мокрое в печь.

Утром я просыпаюсь рано. Мама, Дина и отец спят. Босиком подхожу к дверям.

Хозяйка, опершись на рогач, смотрит в горящую печь. Худое морщинистое лицо ее кого-то напоминает мне, я не знаю кого. В глазах хозяйки отсвечивает пламя горящих дров.

— Бабушка, дайте попить, — прошу я.

— Уже встал? А ну иди чай попей. Есть не хочешь?

— Нет.

Сажусь за стол. На столе самовар. Хозяйка наливает мне целую кружку кипятку и добавляет заварки. Кладет рядом маленький кусочек сахару.

— У нас есть сахар, — говорю я и лезу в узел, достаю сахар. — Давайте вместе пить.

Хозяйка отвечает, что она пила.

Чай горячий. Подхожу к теленку и осматриваю его. Он лезет мордочкой ко мне, хватает борт куртки губами и жует.

— Геть, ты! — кричит на него хозяйка.

Выпив кружку чаю, я чувствую, как обмяк весь. Глаза закрываются, голова клонится к столу. Осторожно копошусь в соломе рядом с мамой, прячу лицо под ее руку и сразу засыпаю.

Когда мы сидим за столом, хозяйка рассказывает, что ночью двигались через деревню войска на Тим. Ходят слухи, немцы где-то поблизости высадили десант. Отец дожидается, пока остынет кипяченое молоко, пьет, глотает широкие таблетки и уходит запрягать.

Мы опять в пути. Деревня долго тянется. Она очень большая.

— Как называется деревня? — спрашиваю я.

— Становое, — говорит мама.

За деревней встречаем обоз. Тут и гражданские и военные. Зеленые телеги военных иногда съезжают с дороги, обгоняют гражданские, снова вливаются в поток. На возу перед нами сидят молодые женщины, девочка, похожая на Дину, и парень лет шестнадцати. Он и управляет.

Отец отдает мне держать вожжи, сам уходит. Разрывы теперь доносятся не только сзади, но и справа.

— Сколько народу, — вздыхает мама, — и зачем разом едут… Немножко б разбились по партиям.

Она смотрит назад, в небо. Высоко-высоко пролетают самолеты.

— Это, наверно, наши, — говорю я.

Вдруг несколько телег сворачивают и мчатся в поле.

— Во-оздух! — проносится над обозом.

Не