Флоренций и черная жемчужина - Йана Бориз
* * *
Тот час молодой небездарный ваятель Флоренций Листратов тоже проводил в лесу: бродил в поисках вдохновения – иными словами, подходящего бревна. Оное требовалось для беседочной подпорки в виде женской фигуры, предположительно сказочной царевны. У него не имелось заказчиков и не имелось возможности охотиться на них вне пределов Трубежского уезда, пока не истечет срок домашнего ареста, а это три бесконечных года. Чтобы не разленились руки и не закис дух, художник решил по мере сил украшать усадьбу своей опекунши. Беседка с красавицами – только первый пропил на будущем шедевре, потом появятся лавочки с лешими и кикиморами, фонарные вешалки с женоголовыми птицами, а самое заветное желание – собственноручно изготовить фонтан с русалками или нимфами, он еще не решил, с кем именно. Леса вокруг – не объять взором, пустого времени тоже, надо только перестать хандрить и грезить о несбывшемся. Даже не несбывшемся, а просто отложенном. В конце концов, удача его покамест не подводила и сетовать на нее непозволительно.
Он попал в заботливые руки Зинаиды Евграфовны весьма прихотливым образом. В ранней юности та проявляла склонность к прекрасным искусствам и горела желанием заниматься живописью. Судьба даровала ей учителя – некоего Аникея Вороватова, много старше своей питомицы, не больно пригожего, плешивого, неопрятного. И тем не менее все эти неказистости не помешали барышне Донцовой безоглядно в него влюбиться. Между ними не случилось греха и не прозвучали клятвы, потому как Аникей, увы, оказался обвенчан. Он расстался с супругой при туманных обстоятельствах и даже потерял ее след. От этого сделалось невозможным узнать, числилась ли та еще в живых, чтобы затем просить развода. Но он обещал юной Зиночке непременно уладить эту досаду, а она верила, верила до тех самых пор, пока мудрой матушке – барыне Аглае Тихоновне – не удалось разоблачить их недозволенные взаимности, а суровому батюшке – барину Евграфу Карпычу – выгнать вероломного учителишку взашей из усадьбы. Тогда еще девица хотела бежать с ним, но вовремя была остановлена и водворена в постылую горницу.
Однако печали на сем не закончились: бедненькое сердце оказалось разбито вдребезги, и ни один из местных женихов не сумел собрать воедино его осколки, чтобы забрать себе вместе с приданым. Как ни грустно, Зиночка осталась в старых девах при маменьке и папеньке.
Через пять или шесть лет после всей этой несимпатичной истории в имение Донцовых прибыла посылочка – корзина из-под яиц. В ней лежал и посасывал пальчик младенец мужеского пола, плод последней страсти или просто забавы вероломного Аникея и актерки бродячего театра Анастасии Листратовой. Вместе с малышом сыскалось и слезливое письмецо, в котором неразумный папаша сообщал о своей тяжкой болезни, уверял, что в самом непродолжительном времени воспоследует его кончина, и умолял Зинаиду Евграфовну воспитать маленького Флоренция – его кровиночку, единственное о себе напоминание, безгрешный след на грешной земле и многая-многая в том же духе.
К младенчику прилагался также амулетик – аквамариновая фигурка, по поводу коей в семействе неоднократно возникали споры. Боголюбивая Аглая Тихоновна видела в ней ангела, жуир Евграф Карпыч – красотку из языческого пантеона, Зинаида Евграфовна – старинный фамильный герб, из чего, в свою очередь, следовала принадлежность Анастасии Листратовой к дворянству. Прочая родня Донцовых умудрялась разглядеть то зайчика, то гордого льва наподобие египетских сфинксов, то просто законченный кусочек орнамента или родовую тамгу – половецкую печать.
Любопытную вещицу оставили при подкидыше, а его самого почему-то не смогли определить ни в приют, ни на службу, ни в послушники, а растили, любя и балуя, как редкий помещик балует родное чадо. Флорушке нанимали учителей, в том числе и по части живописи, поскольку мальчик унаследовал от непутевого родителя одаренность и тягу к художествам. Его всегда кормили с серебряной ложечки, одевали в новенькие очаровательные костюмчики, предоставляли сначала смирных, а потом и норовистых лошадок, справные седла с чеканкой, украшенную самоцветами сбрую. Он вырос и возмужал, уверовав в свою удивительную звезду. Став же вполне взрослым и склонным к умозаключениям, молодой человек не мог не заметить, что история его отнюдь не рядовая. Отчасти он благодарил за это судьбу, отчасти – свой неразлучный амулет, коему дал имя Фирро.
По достижении осьмнадцати лет безродного Флорку Листратова отправили обучаться живописи под патронажем предприимчивого флорентийца маэстро Джованни дель Кьеза ди Бальзонаро, однако вместо искусства смешения красок тот обучился мастерству ваяния, от которого ныне не предвиделось большого проку. В тосканских землях он провел семь замечательных лет и, вернувшись в Полынное по призыву Зинаиды Евграфовны, не поспел, к вящей печали, к смертному одру ни Евграфа Карпыча, ни Аглаи Тихоновны.
Добираясь домой, он умудрился впутаться в жуткую историю с самоотвержением молодого помещика Обуховского. Оказавшись наедине с телом, художник не удержался и сделал несколько зарисовок, которые по неблагоприятному стечению обстоятельств попали в руки местного капитан-исправника Кирилла Потапыча Шуляпина. За подобное осквернение праха полагались суд и наказание, однако в благодарность за помощь в раскрытии лиходейства Кирилл Потапыч уломал земских судей ограничиться тремя годами домашнего ареста. Таково недлинное жизнеописание Флоренция Аникеича Листратова, мещанина двадцати пяти лет от роду, златовласого, кареглазого, ростом более двух с половиной аршин, в меру крепкокостного, но и в меру субтильного, не наделенного ни горбом, ни хвостом, ни шестипалой стопой, ни ведьминым пятном.
С бревнами тем днем не задавалось, попадались сплошь искривленные или трухлявые, сучковатые или уже покусанные чужими топорами. Сочленять и склеивать царевну-королевну из нескольких кусков представлялось плохой идеей. Любой клей рано или поздно искрошится и выветрится, любой шип треснет или истлеет, любой шов наполнится влагой и раздастся вширь. Собранное из частей недолговечно, а ему хотелось оставить память о себе в бесконечной будущности: сколько уготовано усадьбе, столько и будут ее обитатели любоваться беседками, лавочками и фонарными вешалками.
Лес давно не умывался и потому не надел ярких праздничных одежд. Солнце сердилось на него за это, наказывало жгучими оранжевыми побоями. Под деревьями собирались тусклые комья до срока полинявшей листвы, будто зверь терял комки шерсти, обрастая новой. Деревья устали просить у неба воды воздетыми руками и опустили их, теперь те свешивались безвольно, безнадежно. Сухостой оплетали змеями ползучие растения, их клубки съедали целиком пни и молодняк, но перед старейшинами отступали. Многочисленная их армия явно вела завоевательную войну. Вот уже и пойман в сети можжевельник – похудел, бедолага, пожух. И шиповник весь в паутине хвостов, ягод
