Флоренций и черная жемчужина - Йана Бориз
– Да, я понимаю вас, – повторила она в задумчивости, вытирая слезы не платком, а заблаговременно снятой перчаткой. По замыслу, ему надлежало осыпать ее кисть поцелуями.
– Понимаете?! – воскликнул он в удивлении. – Понимаете?! С какой же целью тогда мучите так нещадно?
– Я не мучаю… я люблю. – Она потянулась к нему, не обращая больше внимания ни на шляпку, ни на вуаль.
Ему страшно захотелось прижаться губами к влажному, прелестному лицу, обо всем забыть. Но еще сильнее, просто до последней невыносимости, гнала наружу потребность облегчиться. И тем не менее он не устоял, их губы соединились с трепетом и надолго. Пожалуй, слишком долго для полновесного жбана с квасом и кувшина домашней браги для храбрости.
– Любовь наша… наша любовь самая… она достойна… достойна стать воспетой в поэме, но разве… разве не велит нам долг послушания родительскому завету остановиться прямо сейчас и не множить бед? – шептал он.
– Ах, беды неизбежны! Вся наша жизнь – сплошная череда бед. Однако вы желаете, чтобы все беды целиком пали на мою голову, не на вашу?
– Это подло, я сущий подлец. Притом вы не даете мне времени что-нибудь придумать, как-то…
Между тем Антон Семенович совершенно не чувствовал за собой вины. Все завязалось по ее желанию и требовалось в первую очередь ей самой. Он же послужил орудием, не более того. Надо просто все объяснить, вспомнить с мелочами, с подробностями. Это свидание должно стать последним. Но прежде всего ему непременно и немедленно следует облегчиться, и сие деликатное дело более не ждет.
Уже не сиделось, только ерзалось, слова выползали через зубовный скрежет, кисть самопроизвольно сжималась и разжималась. Сначала вон из коляски – и в кусты, потом уже долгие увещевания и утешения. И притом он не мог втиснуться в страдательные речи со своим простым житейским казусом.
– Все это можно и нужно исправить, – продолжала она тихим задушевным полушепотом. – Мы не обречены, наша любовь не обречена. Сколь мало ни осталось мне на этом свете, я не смею роптать. Ах, лучшего конца трудно себе представить! А вы – вы все одно скоро освободитесь от меня и станете снова волочиться за девицами.
От ее кощунственного предположения по его спине побежали толпами мураши.
– Зачем… Зачем вы так! Я буду скорбеть, безусловно буду.
Она подняла ресницы, на них хрусталились крупные капли – такие крупные, что хотелось в них искупаться. Голос ее стал шепотом и совсем потерялся в шелесте ветерка:
– Не стоит оно того. Просто помогите мне.
– Батюшка не смилостивится, я уже толковал вам.
Антон почувствовал, что негодная жидкость в его чреве опрометчиво ломится наружу, прорывает все преграды организма и благочестия. Надо как-то выскользнуть, чтобы потом вернуться, но слова застряли в горле, и момент самый что ни на есть неподходящий.
– Ах, вы так говорите, оттого что я сирота! За меня некому заступиться!
– Вовсе нет. Я только говорю, что мне потребно время свыкнуться и посоветоваться с семейством.
– У меня нет друзей, все кругом враги. Я вынуждена сама себя оборонять. И себя, и имя свое. Но у меня нет на то сил, а вы, вместо того чтобы протянуть руку, желаете оттолкнуть! – Она уронила голову ему на грудь и невзначай позволила обнять себя, Антон почувствовал, что сия минута грозит непоправимым.
– Простите меня, бога ради. Я не должен, но более не могу, – прохрипел он, высвобождаясь из ее лебедино-кисейных рук.
– Я тоже. – Она еще сильнее подалась к нему.
– Нет. Вы должны меня простить, но я не в силах больше терпеть… терпеть муку.
– О, эта мука меня просто уничтожает. И вы разделяете ее. Но отчего же вы тогда так жестоки со мной? И отчего вы побледнели?
– Я должен немедленно оставить вас для отправления… отправления природных потребностей. Прошу извинить. Я сей же миг вернусь.
Он выпорхнул из брички ретивым воробышком, что едва не угодил в силки, да чудом выпутался. С той же прытью помчался в чащу, но, зайдя за первый ряд деревьев, узрел, что они вовсе не такие уж плотные и густые для сокрытия его несвоевременных физиологических намерений. А в бричке она – нежное, бесподобное создание, которому невозможно видеть простой и постыдный акт облегчения мужской особи.
Антон Семеныч, скрежеща зубами, стал пробираться дальше и дальше, поминутно оглядывался на черневший на лужайке экипаж, чертыхался. Только совершенно потеряв ее из виду, он решил, что довольно, что расстояние вполне годится. Между ними стояли стеной березы, в их праздничной листве терялись звуки и время. На всякий случай ему пришлось выбрать ствол потолще, спрятаться за ним и довериться его бело-черной добропорядочности, дескать, не разболтает белкам и те не засмеют. Когда удалось разобраться с панталонами и тугая веселая струя ударила в лежавшую без дела корягу, он почувствовал себя хоть и сиюминутно, но по-настоящему счастливым. Извергаемая им лента золотилась и играла на ветру, он поневоле любовался ею и наслаждался кратким мигом освобождения. Вместе с убыванием жидкости прибывала уверенность в себе. Все казалось вовсе не безнадежным, больше придуманным от нервов и от скуки, как у барышень заведено.
Неожиданно сквозь веселую песню его облегчения донеслись другие звуки: ржание, рокот колес, крик. Что могло произойти? Внутри зародилось и быстро выросло до неприличных размеров беспокойство. Антон Семеныч постарался побыстрее развязаться со своим важным делом, и теперь оно не казалось таким уж приятным. Тревожные шумы все множились и крепли, послышался хруст ломаемых веток, новый крик – страшнее первого, отчаянный хрип коренного жеребца и рев, который тут же сменил топот копыт. Едва вернув на место панталоны, Елизаров заторопился назад, где осталась его упряжка, но успел увидеть только край дороги и на ней удалявшийся зад брички. Он побежал, царапаясь и цепляя ветки, через несколько мгновений уже выпрыгнул на просеку, тут же споткнулся о кочку, полетел кубарем, вывалялся в пыли, но все это уже не имело смысла: кони понесли. Они рвали отчаянно и зло, будто напуганные волками.
Антон схватился за голову. Попробовал встать, хоть оно уже и ни к чему. Поврежденная нога тут же дала знать о себе, и он снова опал срезанным колоском. Дорога в этом месте описывала плавную дугу, на ней коляске не должно перевернуться, однако дальше будет резкий поворот и аккурат над обрывом. Вот там самая опасность. Оставалось только надеяться, что кони успокоятся прежде. Экипаж тем временем уже входил на полукружье, показал бочину, и Елизаров ахнул: на передке кто-то сидел, хлестал лошадей, не давая им сбавить ход. Глаз
