Флоренций и черная жемчужина - Йана Бориз
Флоренций послушал птиц, они рассказывали пугающую историю минувшей ночи, в которой хищности встречалось более, нежели могло соответствовать истине. Привирали. Все, кто склонен к творчеству, хоть музыкальному, хоть изобразительному, хоть литературному, любили присочинить, и он сам не исключение. Творить – это и означает создавать что-то новое, которое невозможно без вранья. И притом надо соразмерить его с сущностями таким хитрым образом, чтобы не перло вбок и сикось-накось, чтобы зритель ли, слушатель ли поверил, будто сие произведение – прекрасная правда. Несколько прекраснее всамделишной, той, коей угощает жизнь.
Например, когда он рисовал Георгия Ферапонтыча Кортнева, убавил нос и скулы, чтобы тот не походил на измельчавшего Кощея Бессмертного. Или прелестная Александра Семенна: ее раскосые глаза чудесны в яви, но на бумаге становятся лисьими, хитренькими. Их приходится увеличивать и немножко замыливать верхние уголки. Зизи на любом его наброске худеет, Семен Севериныч, наоборот, пухлеет, чем приобретает достойной барина благообразности. И что? Разве это дурно? Нет! Оная ложь во благо, во имя вдохновения и созидания. Порицать ее глупо. Поэтому в полнокровном и метком русском языке есть ругательное словечко для неправды – кривда. Все искривленное надо изживать беспощадно и неутомимо: пусть оно на холсте, или в дереве, или в дому, в поступках, в скрываемых помыслах. Бороться надо с кривдой, где бы ни повстречалась. И на это не жалко сил, рвения, времени, да хоть самой жизни. По крайней мере, самому Флоренцию не жалко, такая у него нравственная конституция.
Он раздвинул кустарник, подошел к оврагу и заглянул тому в рот. Определились обломанные зубы стволов, один из коих показался недурным. Теперь предстояло найти пологий спуск, чтобы не корячиться по осыпи, не сверзиться и не разодрать платье. Флоренций медленно побрел вдоль оврага, не особо таращась по сторонам и под ноги, поэтому через десяток шагов споткнулся, чертыхнулся, потерял равновесие и отпрыгнул в сторону. Он обнаружил себя у царственной купины лесной черемухи. Перед лицом полоскали потревоженными ветвями ее дети – молодая поросль. Художник отряхнул с одежды лиственную труху и направился дальше, держась незаметного в гуще овражного края. Дойдя до очередной преграды из ползучих вьюнов, он остановился, ища обхода. Тот начертался быстро, но пролегал меж двух толстых орешин. На одной зацепились клыками вездесущие зеленые плети… но не они одни. Среди малахитовой пестроты зоркий глаз приметил невзрачную серо-черную тесьму. Гадюка?..
Да! На стволе распласталась подлинная змея, не придуманная из диких растений! Он вгляделся с прищуром и пожалел, что в лесной чаще вольготно расположился полумрак. Точно! Вон и абрис хищной головы под толстым капюшоном резных листьев, и тонкий, острый хвост меж извивающихся стеблей. Но что делать: обойти или расправиться? Второе лучше, поскольку здесь, неподалеку от жилья, часто прохлаждались люди, паче того – ребятишки. Однако из оружия у него один только широкий нож и навыков охотничьих не так чтобы с избытком. Притом Флоренций знал за собой, что, начав битву, уж не отступится, станет преследовать змеюку до логова или… или до собственной кончины от ее ядовитого укуса.
Между тем змея выглядела как-то необычно: не вилась кольцами, чешуя ее не бликовала, не изгибалась наполненными плотью дугами. Вроде неживая. Может статься, больна? Тогда охота выйдет победоносной, но недолгой и неславной. Что ж… надо проверить. Он отыскал падшую ветвь, ободрал сучки. Теперь в его руке бугрилась ссадинами надежная палка. Затем вытащил из-за голенища нож, посмотрел туда, где змее следовало дожидаться скорого нападения… Ствол орешины пустовал, но за ним чудилось движение и даже отсвечивало ясным, безобидным.
– Кто тут? Если добрый человек, выходи, если нечисть, сгинь, – повелел Флоренций.
Голос его прозвучал громко и уверенно, птицы сразу примолкли, признав за человеком главенство, а на поляну, ступая совершенно беззвучно, вышла юная дева с распущенными по плечам льняными волосами, каким-то певучим, утекающим из фокуса взглядом, тонкая до призрачности, с невесомыми, покачивающимися при каждом шаге руками. Узкий светло-серый сарафан без пояса делал ее незаметной, по переду его тянулись голубенькие узоры во всю длину, книзу расширяясь, а на груди сходясь. Из-за них голубая блуза с широко распахнутым воротом казалась самой что ни на есть уместной, а все целиком получалось даже нарядным. В разрезе белела бескровная шея, на ней цепочка с кривеньким старинным колечком, вроде серебряным, в цвет сарафана. Голову ее оплетал ремешок, к нему с одного боку прицепилась пустая змеиная шкура – тоже серая с черным, как последнее и самое важное дополнение к образу, а с другого свисала неожиданно алая тесьма – пущенная в неизвестность стрела.
Он сразу узнал ее. Это Неждана – обитавшая в лесу полудева, которую Флоренций про себя называл мавкой, – такая же непонятная, пугающая и притягательная одновременно. Донцовский кучер Ерофей как-то назвал ее шалабудой и предостерег, дескать, знаться с таковой не резон. Да что с того? Ваятеля с младых ногтей влекло запретное.
Однажды, примерно с месяц тому, ей случилось по пути с ним, шел дождь, все ждали Купалу… Тогда он подвез ее и отказался от необыкновенных цветов. Она вроде зазывала его на гулянья, но тем часом мысли направлялись совсем в иную сторону. Зря или не зря?.. В ту самую первую встречу Неждана рассказала о себе не много: жила в лесу с матерью, помогала с травничаньем, училась, знала, когда в каком растении сила, как ее сохранить и как применить. Однако местные не частили к ним, больше доверяли старым бабкам, коих в каждом селе по две или три, если не все пять.
– Здравствуй, – сказала она так, словно они расстались вчера и вообще виделись каждодневно. – Что ж не заходишь?
– Здравствуй. – Он обрадовался ее внятной приветливости, дружелюбию, пропустил мимо никчемный вопрос и сразу начал рассказывать, за какой надобностью бродит по лесу. – Вот ищу себе материал, хочу изваять фигуру в полный рост. Желаю подарить беседку своей дорогой опекунше, барыне Донцовой. Небось слышала о ней… и обо мне? – За несвойственным ему многословием Флоренций тщился скрыть обуявшую неловкость за реплику про доброго человека и нечисть. Какая-то детская присказка с напускной былинностью, будто он из позапрошлого века!
– Напугался? – Неждана по-прежнему без пристальности провела взглядом по его лицу и коснулась рукой змеиной шкуры. Та заколыхалась словно живая.
– Не
