Флоренций и черная жемчужина - Йана Бориз
Саша испуганно посмотрела на Флоренция.
– Нет, нельзя. Оно недопустимые вольности, Алихан, – сурово отвечал Листратов.
– Разве я не дикарь? Что вам нельзя, то мне можно, – зубасто засмеялся тот и сразу же засобирался. – С вашего позволения, я пойду. Не извольте беспокоиться, Александра Семенна, я назначу виновного и дам ему хорошую цену. А от вашей руки не откажусь.
– Сударь, рыцарством здесь и не пахнет! – Скучный Василь предостерегающе поднял вверх указательный палец.
Флоренций молчал. Сумерки уже завоевали положенный им плацдарм, корешки книг на стеллажах стали неразличимы.
– Прикажу принести свечи.
– Нет, мы поедем, много дел. – Кортнев ответил за всех.
– Да-да, поедем, – эхом отозвалась Саша.
Гости гуськом проследовали в вестибюль, озадачив Степаниду, которая уже накрыла в столовой чай и вот-вот намеревалась позвать гостей к самовару.
Четверо верховых пронеслись обратно по дорожке к воротам мимо почерневших сосен. Флоренций тяжело вздохнул на крыльце, прошел на кухню, стащил пирожок с ливером и направился в мастерскую. Там он разложил рисунки с Анастасией Кирилловной, долго смотрел на них, предчувствуя, что более не предвидится никаких сеансов. Рядом валялись брошенные неотмытые стеки, все в засохшей скудели. Руки бездумно принялись их скрести. Лампа прогнала темень под станки, затолкала за мольберт. Художник поднимал глаза на незаконченные изваяния, замирал в задумчивости и снова брался отскабливать щепкой инструмент.
Он думал про случай, что кроит судьбы по собственным чертежам. Задумано одно, а лепится совсем иное: нет смысла загадывать и мечтать. Людской мир несовершенен, значение имеет только лишь искусство, остальное растворится в завтрашних сумерках, а послезавтра обо всем этом никто и не вспомнит. И будут хладные, равнодушные скульптуры свидетелями новых драм, и другие лица выступят на авансцену при тех же декорациях.
Флоренций раскрыл блокнот, заново пролистнул портреты. Вот длинный Пляс, чьи глаза в свечном трепете помаргивали хитрецой, вот Георгий Кортнев со злым, хищным изломом губ, вот Скучный Василь, в его облике читалась неискренность, вот Игнат со своей ужасной шевелюрой. Ваятель понемногу успокоился, начал планировать, как вести битву с коварной прической Митрошина, которая неизменно побеждала в этой неравной борьбе, то есть выходила на рисунке похожей на пук соломы, с одной стороны пожеванный коровой, а с другой – кокетливо подпираемый несвежим воротником.
– Нет, так не пойдет, – вслух промолвил он, со злостью перевернув страницу.
– Действительно. Не пойдет, – в тон ему произнес негромкий голос за спиной – в дверях стояла Александра.
– И давно вы здесь за мной наблюдаете? Зачем вернулись? Как Алихан вас отпустил?
Она молча расстегнула накидку коричневой саржи. Перчатки бесформенными осьминожками сползли с рук и жалостливо повисли на перекладине пустого подрамника.
– Здесь негде расположиться, – пробормотал он, – может быть, пройдем в дом?
– Мне неплохо, не беспокойтесь. Я присяду вот сюда, на краешек. – Она грубо отодвинула макет очередной композиции для беседки и уселась рядом с отшлифованными брусочками мрамора. Листратов привез их из Италии, чтобы демонстрировать заказчикам. Бледное Сашино лицо мало отличалось цветом от камня, а выползшие не по сезону конопушки походили на рыжие вкрапления, из-за которых материал частенько отбраковывали.
Ваятель топтался, не зная, о чем заговорить. Складывалась нелепая картинка, будто он в полутьме презентует свои творения единственной зрительнице, которая не разжимает губ и никак не поощряет. Просто сидит и смотрит.
– Вы, наверное, хотели о чем-то побеседовать? – мягко спросил он, когда безмолвие стало невыносимым и не находилось предлога начать ни с того ни с сего лекцию о ренессансной живописи.
Ответа не последовало.
– Александрин, ваше молчание еще больше укрепляет меня в мысли, что вам на самом деле есть что сказать.
Еще один внимательный взгляд, глаза сверкнули из-под полей темной шляпки молниями.
– Вы одна вернулись? Или Алихан вас ожидает?
– Почему вы не предложили свои услуги, чтобы искать убийцу Тины? – отрывисто спросила Александра.
– Зачем? Я вовсе не сыщик.
– Все равно. – Барышня схватила перчатки, начала безжалостно их мять и дергать в разные стороны. – Нам надеяться не на кого, от всех, тем паче от Шуляпина, проку нет и не будет. И папенька так говорит. А вы… вы самый наблюдательный человек из всех, кого я знаю.
– Александрин, я, разумеется, польщен, но брать на себя такую ответственную роль не готов, а обнадеживать вас или Семена Севериныча считаю недостойным.
– А другие? Игнат, Василь, Алихан?
– А что мне до них за дело? Я за себя говорю.
– Антону нынче любая помощь пригодится, от всякого. А я его не брошу гнить в узнице. И обещание свое выполню.
– Вы сейчас… про венчание говорите? Вы… опрометчивы… Что до меня, то я бы ради Антона все, что в моих силах, и так…
Она нервно дернула щекой:
– Вы хотите сказать, что не ищете моей руки? Ха-ха! Так еще лучше. Мне ни капельки не обидно. Только найдите какое-нибудь доказательство в пользу брата.
– Нет… – Флоренций покраснел. – Я не то хотел сказать… Совсем.
– Что? Ищете руки?
На вновь разбитой клумбе, еще не засаженной ни лилиями, ни хризантемами, ни другими благоуханными красотами, расцвела полноценная плотная мгла, отдохнувшие птицы принялись разучивать душещипательную серенаду. Дворовые псы тоже пробовали голоса, готовясь заступить в караул под предводительством полной луны, но их музыкальный дар значительно уступал пернатому. Сашины глаза сверкали неженской решимостью, перчатки обмякли в руках, будто она их все-таки задушила.
– Александрин, – начал Флоренций после заминки, непозволительно долгой заминки. – Судьбоносные посулы не следует раздавать опрометчиво, и оному примеров не счесть.
– Отвечайте уже! – невежливо перебила она и даже притопнула каблучком.
– Я считаю для себя низким пользоваться чьим-либо отчаянным положением. Тем более вашим. Если я что-то могу сделать, то никакой мзды за это не попрошу. Но… вы безрассудно пообещали всем прочим вашу бесценную руку в обмен на помощь. Так только путаница начнется.
– Почему же?
Он привычно протянул правую длань к груди, коснулся спрятанной под рубашкой Фирро. Та молчала. Или обиделась за что-то и не подавала знаков, или это так громко и требовательно колотилось его сердце, что более ничего не могло ощущаться. Он скривил улыбку, но до сих пор зажатые в левой руке, измазанные скуделью стеки подрагивали. Саша же не желала долго ждать или слышать увещевания разумного толка.
– Ищете или нет моей руки? Флоренций! Это же просто. Да или нет?
– Нет. – Он отвернулся к пришпиленному на стену, едва начатому портрету Анастасии Кирилловны и уставился на него так, будто там готовое, притом живописное полотно.
Глава 14
…Но венцом всем бедам стала преужаснейшая самая – четвертая, она же последняя из выпавших доселе,
