Ночь пяти псов - Чхэ Ёнсин
Семин перечитал и рассмеялся. Он был прав: улучшилось настроение, прибавилось уверенности в себе.
Стоило ему убрать дневник в сумку, вошла Чхэён. Семин не поздоровался. На крыше ни один из одноклассников не встал на защиту Семина, и с того дня он не утруждал себя приветствиями.
— Вот, съешь. Помогает успокоиться, когда нервничаешь. И настроение поднимает. — Чхэён подошла к его парте и протянула плитку шоколада.
— Это потому, что в шоколаде содержится фенилэт…
Семин хотел сказать: «Это потому, что в шоколаде содержится фенилэтиламин», но в последний момент решил не умничать и замолчал.
Теперь класс быстро заполнялся детьми и родителями. Чтобы не переодеваться в школе, многие одноклассники пришли в костюмах. Мама принесла Семину коричневые брюки и свитер, и он переоделся в туалете. Сзади ему пришпилили пышный лошадиный хвост. Мама села на стул, а Семин остался стоять, облокотившись на парту. В алой блузке и с яркой помадой на губах мама была неотразима, как самый прекрасный цветок. Но цветок не только что срезанный, а высушенный: казалось, сожмешь его, и лепестки рассыплются в прах. Она вынула косметичку и поправила простой макияж: у нее были накрашены губы и неброско подведены глаза. Убрав косметичку, она взглянула на Семина, склонив голову набок. Семину нравилось смотреть на нее и совсем не было грустно, но, когда их взгляды встретились, мальчик вдруг понял, что готов заплакать. Он протянул к маме руки, и она взяла их в свои. Семин сжал руки сильнее, и она ответила тем же. Они держались друг за друга так крепко, что побелели костяшки пальцев.
Вскоре все отправились в актовый зал. Несмотря на утренний час, свежести не ощущалось, в школе было душно и жарко. Открылся фестиваль. Номера быстро сменяли друг друга, и вот на сцену уже поднялись представители родительского комитета. Следующим номером был спектакль. Семин опять разволновался и не мог спокойно стоять. Как заклинание, он повторял строчку из Библии, которую вычитал утром. Ему захотелось в туалет, хотя он был там всего несколько минут назад.
Песня закончилась и начался спектакль. Как только поднялся занавес, Семина охватило странное чувство, будто все поры на теле открылись разом. Обволакивавший его мягкий свет погас, вспыхнул резкий луч прожектора, и Семин на секунду ослеп. Он с силой зажмурился, открыл глаза и уверенно направился к центру, отсчитывая четырнадцать шагов. Без труда справившись с диалогом, он вернулся за сцену. Все повторилось еще несколько раз. Он все еще нервничал, но после того, как персонажи исполнили песню, волнение улеглось. Одноклассники не отставали, прекрасно справляясь с ролями. По залу несколько раз пробежал смех. Семин отметил, что родители смеялись не только над шутками, которые он специально вставил в сценарий, но и в местах, комичность которых от него ускользнула. Как он и предполагал, все расхохотались на сцене любовной ссоры Молли и Наполеона, однако ему и в голову не приходило, что фраза: «Во мне столько молока, что вымя сейчас лопнет» тоже вызовет смех. Так или иначе, ему нравилось, что публика реагирует. Однако ему становилось все труднее находиться на сцене. Театральное освещение было слишком сильным, и всякий раз, когда свет бил в лицо, Семину казалось, что сейчас взорвутся глаза. То и дело начинали течь слезы и давал знать о себе нистагм. Маска на мокром от слез лице перекашивалась, и прорези для глаз смещались, еще больше затрудняя обзор.
Они сыграли уже две трети пьесы. Разворачивалась битва между людьми и животными. Когда люди взорвали ветряную мельницу, построенную животными, Семин опять появился на сцене. Он быстро прошел двадцать шагов на пять часов, повернулся лицом к зрителям и сделал три прыжка вперед. Боксер оказался в гуще сражения и отважно противостоял нападавшим. Победа осталась за животными, но все они были ранены. Боксер пострадал больше всех: в бою он потерял подкову и повредил копыто, а в задней ноге застрял заряд дроби. Семин громко застонал, изображая, как вытаскивает дробь из раны. Тут же за сценой грянул торжественный залп. Почти ничего не видя, Семин захромал к месту, где должен был стоять: пять шагов на четыре часа.
Боксер. В честь чего пальба?
Стукач. В честь нашей победы.
Боксер. Какой победы?
Стукач. Что значит, какой победы?!
Боксер. Они разрушили ветряную мельницу, а мы целых два года строили ее!
Стукач. Ну и что? Построим другую. Ты, товарищ, похоже, не рад нашей победе?
Свет падал сверху. Семину казалось, что луч взял его в плен. Слезы заливали лицо: они бежали не двумя струйками, а извергались из глаз десятком ручейков. Семин почти ничего не видел. Он приподнял маску, вытер лицо и глаза, потом надвинул маску обратно. Семь шагов на десять часов, три шага влево. Разворачиваясь к залу, он оступился и рухнул на сцену. Первым порывом было подняться, но Семин вовремя сообразил, что неловкую ситуацию можно обернуть в свою пользу. Он оперся на руки и намеренно тяжело приподнял верхнюю часть тела.
Боксер. В битве пострадали даже мои глаза! Я ничего не вижу! Как же я буду заново строить мельницу? Если бы я мог видеть хотя бы до тех пор, как она будет построена!
Красный луч, покинувший было Семина и направившийся к выходу на сцену, метнулся обратно. Семин снова упал, оставшись лежать в красном пятне света. Этих строчек не было в пьесе. По сценарию, за разговором Боксера и Стукача следовали похороны павших животных. Дети успели выйти на сцену и теперь неуверенно топтались в дальнем углу. Семин с трудом поднялся и, волоча ногу, направился к выходу. Луч провожал его, повисла пауза. Чтобы ее не затягивать, Семин остановился, воздел руки и застенал.
Боксер. Я принимаю свою судьбу. Жизнь животного нелегка, и поблажек я не прошу. Сможем ли мы что-нибудь изменить?!
Семин импровизировал на ходу. Из зала доносились вздохи и даже всхлипывания. Дети на сцене переглядывались, не понимая, что делать.
— Сцена похорон. Эй, трупы, бегом в центр, — наконец прошипел Учжу.
Несколько ребят тихо выбежали на темную часть сцены и улеглись на пол. Теперь должен был выйти
