Флоренций и черная жемчужина - Йана Бориз
И вот они все сидели за столом, хлебали окрошку, хвалили. Капитан-исправник живописал жуткое происшествие с барышней Колюгой и тем смирился с разочарованием, не нашедши Елизарова-младшего. Он вытирал усы от белых капелек и несколько раз кряду отказался от знаменитой Степанидиной наливки.
– Нет уж, сударыня моя. – Он снова накрыл пухлой ладошкой рюмочку. – В жару не пристало причащаться горячительным напитком ни для аппетиту, ни для удовольствия. Тем паче нам с Флоренцием Аникеичем предстоит дорога.
– Нам? – удивился Листратов.
– А как же вы думали, тьфу-ты ну-ты? Всяко требуется осмотреть покойницу.
– Так… так при чем же…
– А как же ваш знаменитый глаз? – Кирилл Потапыч утробно хихикнул.
– Как прикажете, – скис Флоренций.
Донцова же, напротив, горделиво подобралась, дескать, вот какого воспитала приметливого и годного ко всяким неожиданным нуждам.
– Часто ли в вашем ведомстве приключаются происшествия сродни кражам, досточтимый Кирилл Потапыч? – Не умевший долго молчать Семушкин наконец запряг беседу в иную, правильную упряжь, уведя от Антона. – Я подразумеваю не грабежи и не разбой (Господи сохрани и упаси от злодейской руки!), а именно тайные похищения. Ведь кругом как есть леса, а в них непонятные люди. Как вы намерены оберегать местных господ от покушения на их достаток?
– Да разве ж кто покушался? – крякнул Шуляпин. – Если и случались покражи, то помещики разбираются самодеятельно.
– Вот в этом и кроется корень зла, что власти как есть попущают кражам, не почитая их за дельное зло. Между тем от краж скудеет не один дом, а многое население, потому как мужик становится привычен добывать добро без труда и послания, едино хитростью и дерзостию своей. Вам, к примеру, доносят ли о подобных проступках? Полагаю, что нет.
– Доносят? Не припомню, чтобы по мелочи доносили, а по серьезным проступкам, конечно, доносят.
– Серьезные – это уже запущенная сухотка, она как есть произрастает из мелочи. Про мелочное же, смею полагать, вовсе не припомнится. Помещики наши привычны все решать самосудом, и в том нет пути к общественному просвещению и законности.
– Когда донесут, тьфу-ты ну-ты, стану разбираться. Если не доносят, что же мне, допрос чинить?
– Именно так.
– Увольте. – Шуляпин недовольно отложил ложку и воззрился на Флоренция, требуя поспешать с отъездом. Ему совсем не хотелось углубляться в тему мелких краж, в ней предвиделся подвох.
Листратов же очередной раз порадовался сметливости Михайлы Афанасьича и понял завуалированный намек: надо увозить отсюда земского исправника подобру-поздорову. Он быстро дохлебал свою окрошку, сунул в рот остаток ржаного, жестом отказался от чая.
– Если вам угодно иметь меня в сопровождающих, то, пожалуй, нам пора, – обратился он к Кириллу Потапычу. – Иначе света недостанет, а без оного мой глаз не сдюжит.
Они поблагодарили Зинаиду Евграфовну за угощение и покинули столовую, а затем и усадьбу. Снежить уже приуныла под седлом и била копытом, казенный мерин лихо поглощал угощенье и не спешил назад в хомут. Исправник пригласил Флоренция к себе в тарантас, но попутчик предусмотрел подобный поворот и решительно отказался заранее заготовленными словами. Его не прельщали беседы, а также возвращение обратно в Полынное вместе с добродушным домовым.
На пыльной, стосковавшейся по дождику дороге уже разлеглись утомленные тени ближних сосен. Прочие еще топтались в подножье леса, но вытянули макушки в ту же противузакатную сторону. Еще немного, и весь путь покроется их нежной паутиной, угостит путников прохладой. Пока же побеждали солнечные пятна, не разноцветные, как поутру, а густо-желтые, маслянистые, сытые. Их стаи вольготно нежились, как бывает с борзыми, тем паче с ощенившимися суками, о которых хозяин заботится чутко и с избытком доброты. Такие почитают себя главными и рычат уже не по делу, а из одного озорства, из прихоти. Могут и укусить – не всерьез, конечно, только чтобы напугать, но им все одно прощается, и потому клочья шерсти копнами посредь двора вместе с обглоданными костями и даже кусками протухающего мяса.
Глухим, вечно сырым лесам доставалось мало знойных дней – пусть досаждающих, но притом никто не смел роптать. И Флоренций с Кириллом Потапычем тоже не смели, а первому жара вообще не казалась сердитой: после средиземноморского солнца домашнее вроде и не пекло, только ласково гладило.
Миновав Козырево, Шуляпин снова пригласил своего спутника внутрь повозки, но тот опять отказался. Художник шествовал верхом впереди тарантаса, дабы затруднить исправничьи расспросы. Шуляпин несколько раз порывался завести разговор на ходу, но дорога узкая, а с седла нагибаться несподручно. Озирая места, где напуганному Антону мнились волки и медведи, Флоренций удивлялся непрозорливости своего дружка. Вот он сам на красавице Снежити без завалящего ружьишка, только нож в седельной суме, а закричит во всю глотку – сразу послышится ответ с какого-нибудь недалекого поля или просеки. Днесь лето, всюду послеполуденный свет и люд под открытым небом, зверье же до темноты отсыпается в овражьих норах. Будь зима лютая, еще поверилось бы, но сейчас разве что под ближними кустами нет глаз, подале уж точно сыщутся.
Эти мысли крутились в голове, крутились и нечаянно привели к печальному заключению: зря Антон думает, что их с Тиной свидания остались конфидентными. В округе обитают приметливые, кто доложит, едва нагрянут сюда губернские чины, затеют расспросы, начнут стращать. Ничего не скрыть в таком медвежатнике, где дворов наперечет, а деревеньки и пустоши сидят друг у дружки на закорках. Пожалуй, Алевтина об этом догадывалась, если не такая же безголовая, как ее закулисный амант. Предвидя неминуемые слухи и разоблачения, безоговорочное попрание репутации и вообще крест на всей будущности, она тем не менее упорствовала в потакании греховным страстям. Неизлечимой болезнью здесь оправдаться невозможно, понеже жизнь и смерть едино в руцех Божьих, а злые языки не молкнут и по кончине. Так еще хуже, ведь из могилы не по силам что-либо поправить. Знала – и шла на поругание. Несвойственная нежному полу решимость! Оно должно свидетельствовать совсем об ином – у нее давно имелся план, коему огласка не помеха. Эх, дуралей Антошка, вляпался по уши да еще замазал свое семейство, ну попутно и Флоренция. Притом друга следовало выручать, хоть надежды совсем мало, можно сказать вовсе нет.
Они прибыли в Беловольское все так же гуськом: впереди Листратов верхом, за ним Шуляпин в тарантасе. Сначала, как водится, зашли в церковь перекреститься и заодно поговорить с батюшкой, раз уж тот присутствовал при явлении убиенной девицы. Поп как раз переоделся
