Флоренций и черная жемчужина - Йана Бориз
Глава 6
На льняную скатерть с козликовым мережковым краем аккуратно опустилась фарфоровая супница, из-под крышки не парило, только доносился легкий квасный аромат. Там настаивалась мясная окрошка, посему кислинку щедро сдабривали запахи редиски, огурцов, петрушечки с укропчиком. Рядом примостились корзинка со ржаным, тарелка с недозрелым сыром, перечница и солонка. Супница выступала генералом, а половник – ее адъютантом. Более никаких чинов на поле битвы не наблюдалось.
Зинаида Евграфовна нахмурилась на сиротливо сервированный стол и покраснела от досады. Следовавший за ней Михайла Афанасьич притворился невнимательным и поспешил на помощь рачительной ключнице Степаниде – высокой, статной женщине без возраста, всегда в соку.
– Вот и славно, как есть хотелось перекусить легонько да по летнему-то времечку, – застрекотал он, отодвигая стул для хозяйки усадьбы.
Донцова недовольно пожевала губами, но промолчала. Лицо ее казалось помятым, вокруг серых глаз собралась усталость, мучнистые щеки невесело обвисли. Она и в юности не славилась красотой, знала о том и потому не старалась прихорашиваться. Бессемейность и бездетность сделали ее нерасторопной, склонной к пустым мечтаниям и совершенно непригодной для хозяйничанья. Между тем дела в поместье шли вовсе не в гору, скорее наоборот, а ей отчего-то втемяшилось накрывать по семь блюд зараз и чтобы никогда не съедалось больше трети. Кубышка без того расхворалась, а от подобного расточительства грозила не поправиться в скором времени или вообще никогда, посему Михайла Афанасьич Семушкин со своей бесцеремонной скупостью пришелся как нельзя кстати. Со стола потихоньку убрались севрюга и осетры, изюм и трюфели. Утки и гуси стали вольготнее гулять по двору без страха преждевременно угодить в печку. Блины теперь пеклись дважды в неделю, а не ежедневно, свиные окорока припасались на зиму, телят растили на продажу, овец – на шерсть, ягоду – на варенье. Оставались только яйца со сметаной и капустка с морквой, посему в последние дни рьяная бережливость Михайлы Афанасьича уже не столь радовала.
Сей яйцеголовый господин объявился в Полынном сразу после самого Листратова. Один прибыл с Апеннин, второй из Лифляндии, или Курляндии, или Бог весть откуда. Прежде Зизи, невзирая на разменянный шестой десяток, проходила по разряду балованных единственных дочек, а намедни стала во главе семейства из двух взрослых персон мужеского сословья. Что до Флоренция, его история известна с младенчества, с Семушкиным же запутанностей поболее… Что и говорить, незаурядно он обставился…
У покойного барина Евграфа Карпыча Донцова имелась сестрица Авдотья, кою отличала склонность к бунтарству нехорошего толка: она ушла из мира в монастырь, потом передумала и бежала под венец с овдовевшим о ту пору Афанасием Иванычем Семушкиным. То ли промеж них поселилась сердечная привязанность допрежь, когда молодые Афанасий Иваныч и Евграф Карпыч служили в одном полку и первый гостил у второго в отпуску, то ли сложилась после и под тайными покровами. Донцовы опечалились подобным афронтом, отвернулись, отказались знаться с дочерью-отщепенкой вкупе с новой родней и прожили так – в неведении о судьбе, да и вообще о наличии на белом свете Михайлы Афанасьича. Флоренций, к примеру, пребывал в уверенности, что сестра Евграфа Карпыча благополучно отцвела и скончалась в обители, сама же Зизи даже с тетушкой не встречалась ни разу в жизни, не то что с кузеном.
И вот он свалился шишкой в лоб: неприкаян, тщедушен, вдов, без средств, смешная голова с заметной проплешиной, бесцветные глаза, совершенно плоский рот.
Вылупление оного сударя из небытия вызвало смуту в душе ваятеля. Во-первых, тот был заподозрен в корыстолюбии, во-вторых, наводила тень причастность его к оскандалившейся особе.
Что до Зинаиды Евграфовны, то она сразу приняла родственника с радушием. Появление Михайлы Афанасьича заметно усовершенствовало ее взаимоотношения с внешним миром, и за это Флоренций соглашался простить тому некоторое лукавство и недомолвки. Впрочем, яйцеголовый сударь показал себя недурным сожителем, и вообще он явно тяготел сердцем к барыне, а она к нему. Присущую господину Семушкину хозяйственную ретивость следовало восхвалять неимоверно, но привычка везде совать нос и мнить себя самым сведущим во всех материях, от садоводства до богословия, несколько досаждала и побуждала к остротам в его адрес. Оные вольности Зизи считала недопустимыми, но удержаться бывало очень трудно, даже невозможно, и самым лучшим решением для ваятеля виделось предельно сократить часы совместного досуга.
…Нынче такого случая не представилось. Листратов с Шуляпиным торчали посреди гостиной двумя неудачными пнями, отвечали невпопад хозяйке и не встречались глазами друг с другом. Вернее, именно Флоренций убегал взглядом от капитан-исправника.
– Прошу, отведайте наших небогатых угощений, они суть для похудания и соблюдения лекарских наставлений. – Донцова хотела оправдаться за бедный стол, притом не желала, чтобы ее слова звучали виновато. Она несколько превосходила своего кузена ростом и особенно тучностью, оттого не надевала каблуков, затягивалась, даже сутулилась.
Господин Семушкин дождался, пока хозяйка займет приличествующее ей главное место за столом, и засеменил к противуположному концу, не переставая бубнить что-то про урожай и амбары. Он держал грудь колесом, что мало добавляло представительности при небогатырском сложении.
Кирилл Потапыч наконец оторвал ноги от ковра и вразвалку прошел к третьему стулу, Флоренций тоже уселся перед последним прибором, и, по несчастью, они с исправником оказались аккурат друг напротив друга. Всю дорогу к Полынному ваятель вел себя как деревенский дурачок, лишь бы не тащить Шуляпина прямиком в норку, где засел Антон. Один раз умудрился даже упасть с лошади. Ничего не получилось. Хуже того: конвоир обо всем догадался и прищучил, дескать, неважнецкий из вас актер, господин Листратов. И что же далее? Они прибыли в усадьбу, причем полицейский чин едва не тащил хозяйского воспитанника на закорках, мельком поздоровались с обитателями, не промолвили ничего о происшествиях в Заусольском и сразу отправились инспектировать все помещения, опять же едва не под ручку. Перво-наперво, конечно, осмотру подверглись покои самого художника. Как ни странно, двери в них стояли нараспашку, внутри чистота идеальная, без крошечного излома застеленная кровать, взбитые подушки, в гардеробной ни пылинки, платье сложено стопочкой, сапоги начищены. Увидев этот разгул радения, Флоренций не удержался от удивленного вздоха, чем едва не выдал себя, однако Кирилл Потапыч спешил осмотреть прочие комнаты, так что эдакая неуместная растерянность упустилась им из виду. Ни в одном закутке, паче
