Цирцея - Джамбаттиста Джелли

материал, способный гореть, не может задержать горение. Но наша воля, будь ей предложена добрая и достойная любви вещь, к которой по своей природе она несколько склонна стремиться, не принуждена, однако, с какой-либо необходимостью любить ее: поэтому может любить ее, а может не любить. Этой потенции подчинены затем все другие потенции, которые имеет человек, как животное; однако, не таким образом, чтобы они не могли быть движимы их объектами без власти этой воли, но чтобы быть склонными и готовыми приходить в движение всякий раз, как ей угодно. По этой причине, органу зрения, когда к нему приближен видимый объект, которым оно движимо естественным образом, воля может приказать обратиться к другому объекту; и так она может поступать со всеми другими чувственными потенциями. И нет никакого объекта, никакой силы земных либо небесных вещей, чтобы могли приказывать ей [чего-то] желать, если не того, что ей угодно. Чего отнюдь не случается с вашим чувственным желанием, потому что, когда ему представлен объект, которого оно страстно желает, животное побуждается с необходимостью следовать ему естественным образом и без какого-либо выбора; как может хорошо узнать каждый, кто будет тщательно наблюдать за вашими действиями.

Слон. И какое достоинство дает человеку эта его свободная воля?

Улисс. Достоинство настолько чудесное, что те первые мудрецы Египта (как я тебе сказал) назвали его только из-за этого великим чудом природы.

Слон. По какой причине?

Улисс. Потому что все другие творения имели определенный закон, по которому они не могли следовать иной цели, нежели та, что была установлена им от природы, и не могли выйти каким-либо образом за те границы, которые она им определила. А человек, имея свободную волю, может приобрести через нее, как ему представляется, один большее достоинство, другой меньшее, или склоняться к тем вещам, которые ниже его, или обращаться к тем, которые выше его. Потому что, если он предастся всецело чревоугодию, сохраняя всегда уста и лицо прикованными к земле, он станет тупым и подобным растениям; а если он погрузится чрезмерно в чувственное удовольствие, он станет подобным зверям. Но если он, обратя лицо к небу, оценит, философствуя, красоту небес и чудесный порядок природы, он превратится из земного животного в небесное; и если он, презрев все телесные препятствия, займется созерцанием божественных вещей, он сделается почти Богом. Итак, кто не восхитится этим человеком, который не только является более благородным, чем другие животные и господином их всех, но обладает особым положением, полученным от природы, – может стать всем, чем желает[133]?

Слон. А откуда тогда происходит, что, хотя ваша воля имеет предметом благо и действует свободно, вы, выбирая в большинстве случаев то, что не является благом, следуете порокам и оставляете в стороне добродетель?

Улисс. От того, что добродетель поразительным образом соединена и склеена с чувствами, и от того, что интеллект наш (из познания которого следует выбор воли) должен получать все свои знания от чувства, которое в большинстве случаев показывает ему вместо подлинного блага одно видимое. Откуда воля, влекомая и развернутая его знанием и иллюзиями чувств, хотя и не выбирает то, что не является благом, все-таки не избегает его; и не выполняет строго тот долг, который должна бы – приказывать чувственному желанию. И так все наши заблуждения зависят в конце концов от тех частей природы, [лишенных] разума, которыми мы обладаем вместе и сообща с вами, а не от тех, в силу которых мы являемся людьми.

Слон. Не продолжай, Улисс. Позволь мне оставить наконец-то эту звериную природу и снова стать человеком, потому что слишком большой была моя потеря – быть обращенным Цирцеей в слона.

Улисс. И я тебе это дарую властью, данной мне Цирцеей.

Слон-Аглафем. О, как прекрасно, о как чудесно быть человеком! О, как хорошо я теперь это знаю, больше, чем ранее, потому что испытал и ту, и другую жизнь! О, сколь прекрасным кажется свет тому, кто привык всегда находиться в темноте, и насколько лучшим кажется благо тому, кто привык испытывать зло! О, жалкие и несчастные те, кто ради малого удовольствия, которое доставляют чувства и наша неразумная часть, хотят жить как звери! Словом, я благодарю тебя, Улисс, за то, что своей наукой ты заставил меня признать истину и своим красноречием увлек меня следовать за ней, да воздадут тебе боги через меня справедливое вознаграждение за твои заслуги в отношении меня. И поскольку в таком случае мне кажется, что мне дала природа то, что подобает человеку, то я, обращаясь к первому Двигателю этого мира, которому, как причине всех вещей, надлежит быть также первой и главной причиной того, что произошло со мной, и так как я, узнав, наконец, несовершенство всех других творений и совершенство человеческой природы, снова стал человеком, воздаю ему бесконечную благодарность. И поскольку я не могу показать себя ему каким-либо другим приятным способом, если, не воспевая отчасти и в меру своих сил, ему хвалы, прошу тебя, Улисс, чтобы ты, замерев в благочестивом молчании, в то время как я пою этот святейший гимн, также почтил ту первую Причину, откуда происходит всякое наше благо. Слушай этот гимн, вся природа мира:

Молчите, леса, и успокойтесь вы, ветры, когда я воспеваю первый Двигатель чудесного и прекрасного порядка Вселенной;

Я воспеваю первую Причину всех тленных и нетленных вещей;

Ту, что уравновесила землю в центре этих небес;

Ту, что разлила на ней сладостные воды для питания смертных;

Ту, что создала столько разных видов творений для служения человеку;

Ту, что дала ему интеллект, чтобы он познавал ее, и волю, чтобы он мог любить ее.

О, силы мои, хвалите ее со мной,

Согласуйтесь с радостью моей души, радуясь со мной в радости моего ума,

О, дарования моей души, воспойте со мной благоговейно первую и всеобщую Причину всех причин.

Согласуйтесь вместе, свет моего интеллекта и свобода моей воли, чтобы воспеть ее хвалы.

Человек, твое животное, есть тот, кто поет сегодня хвалы тебе, о вечный Двигатель без конца и без начала.

И всеми силами своими желает, чтобы у тебя всегда были слава и почет.

Улисс. Этого знания первой Причины этой вселенной у тебя не было, пока ты жил в теле зверя.

Аглафем. Нет, но сразу же, когда я вновь стал человеком, я почувствовал, как оно рождается в моей душе, словно бы мое естественное свойство; более того, чтобы сказать вернее, возвращается снова в меня, потому что я вспоминаю, что оно у меня было еще до того, как Цирцея превратила меня в слона. Но я имею много больше этого: узнав гораздо совершеннее благородство человека, чего не знал ранее, я начинаю думать, что первая Причина возлюбила его сильнее всех других вещей, как ясно показывает то, что она создала его более благородным, чем какое-либо другое творение, так что цель его не должна быть подобна цели других животных, которые не обладая интеллектом, не имеют какого-либо знания о первой Причине, как он.

Улисс. Поскольку совершенство нашего интеллекта заключается и познании истины и ее нельзя приобрести в совершенстве, пока мы находимся в этом теле и из-за многих телесных препятствий, и из-за многих других вещей, и из-за краткости времени, которое мы живем, не стоит, конечно, думать, что [человек] не должен добиваться ее, по крайней мере, после того как будет свободен и избавлен от тела, раз уж природа не создала его напрасно. Что можно было бы несомненно утверждать, так как человек не может никогда в этой жизни достигнуть, как все другие творения, своей цели и приобрести из нее все то, любой малой частицей чего он, пока живет, порой наслаждается, и настолько больше, насколько будучи более свободен от тех удовольствий, которые доставляет ему чувство, он живет