Донна Тартт - Маленький друг

– Эди, этот дядька тебе сигналит.

– Пусть сигналит, – ответила Эди, которую ее скорость вполне устраивала.

– По-моему, он хочет нас обогнать.

– Подождет, ничего ему не сделается. А то, поглядите-ка, бревна он везет, уж такое спешное у него дело.

Пейзаж за окном – песчаные холмы, бесчисленные сосны – был до того первобытным и непривычным, что у Гарриет засосало под ложечкой. Куда ни глянь, сразу вспоминаешь, что дом остался далеко позади. Даже в соседних машинах сидели совсем другие люди – с кирпичным загаром, плоскими, приплюснутыми лицами, в деревенской одежде, – совсем не похожие на жителей ее города.

Замелькала череда унылых лавчонок: “Покраска авто, Фрилон и Ко”, “Запчасти Тьюнс”, “Нью-Дикси – Камни и щебень”. Дряхлый чернокожий старикан в комбинезоне и оранжевом кепи ковылял по обочине, держа под мышкой коричневый магазинный пакет. И что подумает Ида, когда придет утром на работу и поймет, что она уехала? Она уже вот-вот должна прийти – от этой мысли у Гарриет даже дыхание перехватило.

Провисшие телефонные провода, делянки с капустой и кукурузой, обветшалые домишки и вытоптанные палисадники. Гарриет прижалась лбом к нагретому стеклу. Быть может, Ида наконец поймет, как сильно она обидела Гарриет, поймет, быть может, что нельзя вот так вот грозить отъездом всякий раз, когда ей что-то не по нраву… Чернокожий мужчина в очках кормил рыжих цыплят, швыряя им корм из жестянки, в которой раньше был “Криско”. Он важно вскинул руку вслед проезжающей машине, и Гарриет замахала ему в ответ, да так рьяно, что сама засмущалась.

Она и за Хили волновалась тоже. Он вроде как был уверен, что его имени на тележке не было, но все-таки очень плохо, что они оставили тележку там и ее могут найти. Ей делалось дурно при одной мысли о том, что Рэтлиффы могут узнать, чья это тележка. Даже не думай об этом, велела она себе, даже не думай.

Они все ехали и ехали. Хижины сменились лесами, изредка мелькали поля, от которых несло пестицидами. Посреди чахлой полянки стоял дом на колесах, возле которого вешала белье толстуха в малиновой майке и шортах, одна нога у нее была закована в тяжелый ортопедический ботинок. Она взглянула на машину, но махать не стала.

Размышления Гарриет прервал визг тормозов, машина резко вильнула – Гарриет прижало к двери, а коробка с пончиками накренилась. Это Эди – наперерез всему движению – свернула на ухабистую проселочную дорогу, которая вела к лагерю.

– Прости, милая, – невозмутимо сказала Эди и наклонилась, чтобы поправить сумку. – И почему эти знаки делают такими маленькими, пока вплотную не подъедешь, и разглядеть-то толком ничего нельзя…

Они молча тряслись по щебенке. По сиденью катался серебристый цилиндрик помады. Гарриет поймала его – “Вишни в снегу” было написано на прилепленном к донышку ярлычке – и бросила в соломенную сумку Эди.

– Вот теперь мы точно въехали в округ Джонс! – весело сказала Эди.

Солнце било ей в затылок, на ее резко очерченный, девчачий профиль падала тень. Только кожа на горле да руки на руле – узловатые, пятнистые – выдавали ее возраст, а так Эди, в накрахмаленной белой рубашке, юбке в складочку и двухцветных туфлях, была вылитая восторженная репортерша из сороковых годов в погоне за сенсацией.

– Помнишь историю про дезертира Найта, вы должны были это проходить на уроках по истории Миссисипи? Про Робин Гуда из Пайни-Вудс, как он себя сам называл? Он и его соратники были людьми бедными, несчастными, воевать за богачей им не хотелось, поэтому они попрятались тут в лесах, и до Конфедерации им и дела не было. “Республика Джонса”, вот как себя окрестили. Военные выслеживали их с собаками, так старухи-фермерши травили псов красным перцем, чтоб они задохнулись! Вот какие они, уроженцы округа Джонс!

– Эди, – сказала Гарриет, которая все это время внимательно глядела на бабку, – может, тебе зрение проверить?

– Я все прекрасно вижу. Да-да. Одно время, – важно продолжала Эди, – в здешних лесах было полно дезертиров-конфедератов. Они были бедные, денег на рабов у них не было, поэтому рабовладельцев-богачей они презирали. Тогда они откололись от отколовшихся! Разбили чахлые огородики и пололи кукурузу прямо тут, посреди сосен. Куда ж им понять, что вся война на самом деле началась из-за разного правового положения штатов.

Лес кончился, началось поле. Гарриет увидела узенькие унылые трибуны, футбольные воротца, вытоптанную траву, и сердце у нее упало. Взрослые девчонки весьма свирепого вида играли в тетербол, в утренней тишине оглушительно звенели шлепки по мячу, уханье. Над доской для счета висела рукописная табличка:

…новая смена де Селби!

Перед вами открыты все дороги!

У Гарриет сжалось горло. До нее вдруг дошло, что она совершила ужасную ошибку.

– А вот Натан Бедфорд Форест был родом не то чтобы из очень богатой семьи, да и не сказать, чтобы очень образованной, зато – великий полководец! – говорила Эди. – Да-да! “Среди первых, среди лучших”! Такой он был, Форест.

– Эди, – торопливо прошептала Гарриет, – я не хочу тут оставаться. Поехали домой.

– Домой? – слова Гарриет, похоже, даже не удивили Эди, просто позабавили. – Чепуха! Ты чудесно проведешь время!

– Нет, Эди, пожалуйста. Я ненавижу это место.

– Зачем тогда ты хотела сюда поехать?

Гарриет не нашлась, что ответить. Они завернули за угол, спустились к подножию холма, и перед Гарриет замелькала череда позабытых ужасов. Клочковатая трава, потускневшие от пыли сосны и красновато-желтый гравий, похожий на сырую куриную печенку – ну почему же она забыла, что место тут просто омерзительное, что каждая проведенная здесь минута была для нее сущей пыткой? Впереди слева – ворота, за ними спрятался в зловещей тени домик директора. Над дверью висело полотнище с намалеванным вручную голубем и жирными косыми буквами: ВОЗРАДУЙТЕСЬ!

– Эди, пожалуйста, – быстро сказала Гарриет, – я передумала. Давай вернемся.

Эди сжала руль, резко развернулась и недобро посмотрела на Гарриет – светлым, хищным взглядом, взглядом, который Честер звал “снайперским”, потому что такими глазами только в прицел глядеть. Глаза Гарриет (которую Честер иногда звал “младшим снайпером”) были такими же светлыми и ледяными, но видеть уменьшенное отражение своего собственного упрямого взгляда Эди было не по душе. На застывшем личике внучки Эди не заметила ни тоски, ни тревоги – ей казалось только, что она дерзит, и дерзит самым нахальным образом.

– Не глупи, – безжалостно сказала она и перевела взгляд на дорогу – очень вовремя, не то они бы съехали в канаву. – Тебе тут понравится. Через неделю будешь ныть и канючить, чтоб тебя отсюда не забирали.

Гарриет изумленно уставилась на Эди.

– Эди, – сказала она, – да тебе бы самой тут ни за что не понравилось. Ты бы и за миллион долларов тут не осталась бы.

– “Ой, Эди, – издевательски запищала Эди, передразнивая Гарриет, – отвези меня в лагерь! Я хочу обратно!” Вот что ты будешь говорить, как придет время уезжать.

От обиды Гарриет даже дар речи потеряла.

– Не буду, – наконец выдавила она. – Не буду.

– Будешь-будешь, – пропела Эди, вздернув подбородок – Гарриет терпеть не могла этот ее самодовольный, бодренький голосок. – Еще как будешь! – еще громче повторила она, даже не взглянув на Гарриет.

Вдруг загнусавил кларнет – звук вышел зуболомный, не то надрывается скот в загоне, не то деревенщина с кем-то здоровается: это доктор Вэнс, словно герольд, вострубил их прибытие. Доктор Вэнс был никакой не доктор – не настоящий доктор-врач – а так, разрекламированный христианский управленец, янки с кустистыми бровями и зубищами, как у осла. Он считался большой шишкой в баптистском молодежном движении и, как верно подметила Аделаида, лицом был вылитый Безумный Шляпник со знаменитых иллюстраций Тенниэла к “Алисе в Стране чудес”.

– Дамы, добро пожаловать, – заворковал он, просунув голову в опущенное окно машины. – Слава Господу!

– Слава, слава, – отозвалась Эди, которой дела не было до евангельского душка, которым, бывало, отдавали реплики доктора Вэнса. – Вот, привезла вам пассажира. Сейчас запишу ее и домой поеду.

Доктор Вэнс нагнул голову, просунулся подальше в окошко и улыбнулся Гарриет. Лицо у него было обветренное, кирпично-красное. Гарриет холодно отметила, что из носа у него торчат волоски, а между крупных квадратных зубов скопился налет.

Доктор Вэнс театрально отдернул голову, как будто Гарриет ошпарила его взглядом.

– Ого! – он вскинул руку, понюхал подмышку, взглянул на Эди. – Я уж было подумал, что утром забыл дезодорантом побрызгаться.

Гарриет уткнулась взглядом в коленки. “Ну и что, что мне придется тут остаться, – мысленно твердила она, – но притворяться, что мне тут нравится, я не обязана”. Дети в лагере, считал доктор Вэнс, должны быть шумными, резвыми, подвижными, а если кто духу лагеря не соответствует, так он его расшевелит силой – затормошит, задразнит. “Что такое, шуток не понимаешь? Не можешь, что ли, над собой посмеяться?” Только кто затихнет – неважно, почему, – как доктор Вэнс тут как тут, швырнет в него наполненный водой воздушный шар, заставит танцевать перед всем лагерем – по-цыплячьи дрыгать ногами, или отправит бегать по грязи, ловить перемазанную жиром свинью, или нацепит жертве на голову дурацкую шапку.