Тайна мистера Сильвестра - Анна Кэтрин Грин
— Бренчите на фортепиано? Жалкое занятие не только для мозгов мужчины, но и для его пальцев. Жалею, что мы не можем быть друзьями.
Не дождавшись моего ответа, он взял нашего общего знакомого под руку и отвел его в сторону на несколько шагов.
— Почему вы сразу не сказали, что он музыкант, — спросил он недовольным тоном. — Вы же знаете, что я гнушаюсь всем этим сбродом. Я имею больше уважения к любому конторщику у меня в банке, чем к самому знаменитому из них, будь то сам Рубинштейн. Потом он понизил голос, но все-таки говорил настолько внятно, что я мог слышать, и продолжал:
— Моя дочь имеет наклонность к этим глупостям и недавно просила у меня позволения познакомиться с каким-то музыкантом, но я убедил ее, что она не должна интересоваться арлекинами, что если человеческое существо, женщина или мужчина, это все равно, унизило себя до такого бессмысленного занятия, то ей, как потомку знатной и богатой голландской семьи, неприлично знаться с ними. Моя дочь не может иметь знакомых, которых нельзя посадить за стол ее отца.
— Я думал, что ваша дочь совсем еще ребенок, — заметил его собеседник.
— Ей шестнадцать лет, именно в эти годы моя мать отдала свою руку моему отцу шестьдесят лет тому назад.
Уронив эту каплю растопленного свинца в мое и без того взволнованное сердце, они ушли.
Он более уважает конторщика своего банка! Если бы его конторщик, а еще лучше, какой-нибудь молодой человек, имеющий средства, занимался его любимым делом, мог ли он получить руку его дочери? Я начинал думать, что мог бы.
— Путь свободен! — воскликнул я.
Но окончательное решения я принял тогда, когда увидел его десять минут спустя в передней клуба. Он стоял один в темном углу, отцепляя шарф, который зацепился за пуговицу его пальто. Я поспешил к нему на помощь и был вознагражден довольно благосклонным наклоном головы, которое дало мне смелость сказать:
— Я был представлен вам как музыкант, будет ли вам приятнее мое знакомство, если я сообщу вам, что имею намерение променять концертный зал на банкирскую контору?
— Конечно, — сказал он, протянув руку с очевидным удовольствием. — Такое приятное лицо, какое дала вам природа, жаль употреблять на бренчанье, вызывающее улыбки женщин и аплодисменты слабоумных мужчин. Садитесь-ка за конторку, милый мой. Нам нужны надежные молодые люди. Как скоро намерены вы совершить эти перемены? — прибавил он вежливо.
— В самое ближайшее время, — ответил я. и Рубикон был пройден.
VI. Пожатие руки
Приняв твердое намерение в корне изменить свою жизнь, я выбросил из головы все сомнения. Решив, что, имея такого друга, как вы, в деловых кругах, мне не нужно другого покровителя в моей новой жизни, я тотчас отправился к вам.
Теперь мне остается упомянуть только об одном. В прошлое воскресенье, идя по Пятой Аллее, я встретил мисс Престон. Я сделал это умышленно. Я знал, что она посещает библейские классы, и нарочно устроил эту встречу.
— Не выражайте вашего неудовольствия, — сказал я, — обещаю, это больше не повторится. Я хотел только сказать вам, что я оставил профессию, так мало ценимую теми, уважением которых я дорожу, и что я поступаю в банкирскую контору, где постараюсь приобрести, если возможно, богатство и уважение. Если мне удастся, вы увидите, чем все это закончится. Будьте уверены только в одном — пока я не сообщу вам сам, что надежда, окрыляющая меня теперь, не погасла, она будет гореть в моей душе, проливая свет на путь, который никогда не будет казаться мне мрачным.
Поклонившись с церемонной вежливостью, я протянул руку.
— Одно пожатие, чтобы ободрить меня, — сказал я.
Она как будто не поняла.
— Вы оставляете музыку для… для…
— Для вас, — ответил я, — не запрещайте мне, теперь уже поздно.
Она посмотрела мне в лицо и спокойно подала мне свою руку.
— Я молода, — сказала она, — и не знаю, что следует сказать такому великодушному и доброму человеку. Я могу обещать только, что надеюсь на то, что буду когда-нибудь в состоянии вознаградить вас за то, что вы предпринимаете, а если нет, то я по крайней мере постараюсь не оказаться недостойной такого доверия и такой преданности.
Взглянув друг на друга последний раз, мы расстались; воскресные колокола зазвонили, и то, что так было живо для нас в эту минуту, стало в воспоминании похожим на туман и мечту.
VII. Мистрис Сильвестер
Мандевиль, закончив свой рассказ, взглянул на дядю. Он увидел его сидящим в задумчивости, правая рука лежала на столе, взгляд потуплен, лицо выражало глубокую меланхолию.
«Он не слушал меня», — было первой мыслью молодого человека.
Но, уловив взгляд дяди, который в эту минуту поднял глаза, он понял, что ошибся и что дядя, напротив, слушал слишком внимательно.
— Вы должны простить мне мое многословие, — пролепетал молодой человек. — Вы сидели так тихо, что я забыл, что у меня есть слушатель, и продолжал как бы думать вслух.
Дядя улыбнулся и, сбросив с себя тягостные думы, встал и начал ходить по комнате.
— Я вижу, что ты неисправим, — сказал он, — и что вся моя премудрость пропадет понапрасну.
Мандевиль обиделся. Он ожидал от дяди ободрения или, по крайней мере, сочувствия. На его лице выразилось разочарование.
— Ты ожидал обратить меня этим рассказом, — продолжал дядя, остановившись с некоторым сожалением перед своим племянником. Меня ничто обратить не может, кроме…
— Чего? — спросил Мандевиль, напрасно ожидая конца фразы.
— Того, чего мы никогда не найдем в вихре нью-йоркской светской жизни — это женщины, способной наградить тебя своей верностью, и обладающей душой, способной понять такую преданность, как твоя.
— Но я думаю, что мисс Престон именно такая женщина и есть. Ее наружность и ее последние слова доказывают это.
— Это покажет только время, я верил не меньше тебя…
Потом, как бы боясь, что сказал слишком много, он сменил тон на деловой и заметил:
— Оставим все это; ты решился оставить музыку и заняться спекуляциями, с целью приобретения денег и общественного уважения, доставляемого богатством. И вероятно, у тебя есть деньги, которыми ты готов рискнуть?
— Есть, достаточно для начала. Для вас покажется мало, а для меня довольно, если мне посчастливится.
— А если нет?
— Что ж, не удастся и больше ничего.
— Бёртрем, — воскликнул дядя, переменив тон, — а не приходило тебе в голову, что мистер Престон может иметь такое же сильное предубеждение против спекуляций, как и против музыки?
— Нет. Я думал иногда, что, даже
