Крис идет домой - Ребекка Уэст

был испытывать счастье, ведь, видите ли, он не походил на других деловых людей. Когда мы детьми играли в этом лесу, он всегда взаправду верил в неотвратимость невероятного. Он думал, что береза в самом деле вздрогнет, съежится и обратится в заколдованную принцессу, что он в самом деле краснокожий индеец и привычный наряд внезапно спадет с него на закате, что в любой момент тигр может оскалить красные клыки над папоротником, и он ожидал этого с куда более мощным порывом воображения, чем обычная детская фантазия. И по тысяче отголосков, по его пристальному взгляду на все хорошее, будто оно вот-вот растворится в чем-то лучшем, по страстному предвкушению, с которым он отправлялся в новые страны или встречал новых людей, я понимала, что эта вера сохранилась у него и во взрослой жизни. С тем же нетерпением, с каким когда-то он жаждал превратиться в краснокожего индейца, теперь он желал целиком примириться с действительностью. Он тщетно надеялся, что однажды случится нечто такое, что изменит его жизнь подобно алхимии, превратив в золото все темные металлы событий, и после этого откровения он продолжит свой путь, преисполненный неиссякаемой радости. Не было, конечно, ни единого шанса, что когда-либо это произойдет. В его переполненной жизни буквально не оставалось места для откровения. Сначала, после смерти отца, ему пришлось взять на себя дела, обремененному нуждами толпы родственниц, которые и прежде были бесполезны со своими антимакассарами[6], да и сейчас – со своими гольф-клубами; затем появилась Китти, усвоила его представления о допустимых расходах и равнодушно растянула их, как растягивает женщина новую перчатку на руке. Позже встала трудная задача – на учиться жить после смерти маленького сына. На нас легла ответственность, которой мы гордились, – восполнить нехватку безрассудных приключений, приятно обустроив его дни. Но теперь, оттого что наш спектакль был столь блестяще выверен, опустевшая сцена казалась совсем унылой!

Мы не были, пожалуй, такими уж жалкими женщинами, но мало что могло по-настоящему стать частью нашей жизни, пока оно не попадало в поле зрения Криса. Помнится, когда вошла горничная с визиткой на подносе, я подумала: неважно, что за женщина к нам явилась, с каким знаменем – миловидности или остроумия, ведь нет ни малейшего шанса, что Крис зайдет и встанет перед ней, красиво алея в свете камина, отрешенно уделит ей внимание, с каким немузыкальные люди слушают приятную мелодию, а мужчины с крепкой привязанностью обращаются к привлекательным женщинам.

Китти прочла на визитке:

– «Миссис Уильям Грей, Марипоза, Ледисмит-роуд, Уилдстон». Но я не знаю никого из Уилдстона.

Так называется красное пятно[7] в пригороде, что портит поля и располагается на три мили ближе к Лондону, чем Харроу Уилд. Теперь невозможно оберегать природу вокруг, как раньше.

– Знаю ли я ее, милочка? Она бывала у нас прежде?

– О нет, мэм, – горничная высокомерно улыбнулась. – Она сказала, что у нее для вас новость.

По ее тону легко было догадаться, что это наивное объяснение озвучила убогая посетительница, которая топчет дверной коврик чересчур усердно.

Китти поразмыслила, а затем сказала:

– Я спущусь.

Когда девушка ушла, Китти собрала с коленей янтарные шпильки и принялась закалывать волосы.

– По прошлогодней моде, – пояснила она, – но, полагаю, и так сойдет для особы с адресом такого рода.

Она поднялась и бросила тонкий шелковый жакет на лошадку-качалку.

– Я пойду к ней только потому, что у нее наверняка какая-то нужда, а мне хочется проявлять доброту к людям – особенно сейчас, когда Криса нет рядом. Хочется снискать благоволение небес.

Минуту она пребывала в недосягаемом сиянии, но, когда мы взялись под руки и вышли в коридор, к ней вернулась былая смертность, и она насупилась.

– Ох уж эти люди, которые вторгаются в тихий прекрасный день! – с упреком пожаловалась она, а когда мы приблизились к широкой лестнице, перегнулась через белую балюстраду взглянуть в холл и тут же сжала мне руку.

– Посмотри! – шепнула она.

Прямо под нами в одном из прелестнейших кресел Китти, обитых чинцем, сидела женщина средних лет. Она была в желтом плаще и черной шляпе с перьями. Эту липкую соломенную шляпу только недавно починили каким-то средством из склянки, купленной в аптеке. Скомкав нитяные перчатки на коленях, она приподняла серую шерстяную юбку над грязными сапогами и расправляла бахрому подола красной морщинистой рукой, которая показалась еще старее, когда она потянулась ею к лоснящимся розовым азалиям, стоявшим на столе поблизости. Китти передернуло, она процедила сквозь зубы:

– Давай покончим с этим, – и сбежала по лестнице.

На последней ступеньке она остановилась и с нарочитой любезностью произнесла:

– Миссис Грей?

– Да, – ответила посетительница.

Она подняла к Китти спокойное желтоватое лицо с таким выражения, что у меня возникло острое, щемяще жалостливое расположение к ней: как прекрасно, что такая неказистая женщина столь горячо восхищается чужой красотой.

– Вы миссис Болдри? – спросила она так, будто обрадовалась этому, и встала с кресла.

Косточки ее плохонького корсета защелкали при движении. Что ж, сама она была не так уж дурна. Высокая, стройная, с округлыми формами, с благородной прямизной плеч; светлые волосы мягкой волной обрамляли красивый лоб; серые глаза, пусть и отстраненные, будто все достойное взгляда осталось в ее жизни где-то далеко-далеко, тем не менее переполняла нежность; несмотря на ее тонкость, что-то во всем ее облике создавало ощущение трогательной тяжести вола и доверчивости большой собаки. Притом она была и достаточно дурна. Ее покрыл гадкий налет неряшливости и нищеты; точно так же прекрасная перчатка, которая упала за кровать в гостинице и пролежала там день-другой, уже выглядит противной, когда горничная извлекает ее из пыли и пуха.

Она заговорила, как только мы сели:

– Моя старшая горничная – сестра вашей второй служанки.

Мы растерялись.

– Вы пришли за рекомендацией? – спросила Китти.

– О нет. Глэдис работает у меня уже два года, я всегда считала ее хорошей девушкой. Рекомендации мне не нужны.

Она провела ногтем по лопнувшему шву темной сумочки из свиной кожи, которая скользила у нее на коленях по гладкой шерсти юбки.

– Но девушки всякое болтают, вы же знаете. Не стоит их винить.

Казалось, она заблудилась в чаще смущения, потому не отрывала взгляда от азалий.

С твердостью женщины, которая сознает проклятье женской доли – дрязги слуг, – Китти сказала, что сплетни служанок ее не интересуют.

– О нет, это не… – глаза ее заблестели, словно мы допустили бестактность. – Не из-за сплетен служанок я хотела с вами переговорить. Я упомянула Глэдис, – она продолжала водить пальцем по лопнувшему шву сумочки, – потому что от нее услышала, что вы