Бесприютные - Барбара Кингсолвер
Когда Уилла снова выглянула в окно, Тиг со своими приятелями уже переместилась с автомобильного кладбища в густую тень между двумя гигантскими деревьями – березой и дубом, которые обрамляли вид из кухонного окна и, устремляясь к небу, нависали над водосточными желобами на крыше. Уилла прислонилась лбом к стеклу, чтобы наблюдать, что происходит внизу. Нарочито медленно все трое выполняли какие-то движения из комплекса упражнений тайцзи. Тиг задавала тон, по кругу заводя руку назад и по-журавлиному поднимая ногу. Парни повторяли каждое ее движение.
– Что ты делаешь, Уилла? Любуешься птицами?
Она подпрыгнула от неожиданности, ощутив руки Яно у себя на талии.
– Вроде того.
Запрокинув голову и покраснев, Уилла прижалась затылком к его груди. Когда дети были маленькими, она иногда подсматривала за ними и их друзьями из естественных сентиментальных побуждений, но даже тогда смущалась, если ее заставали за этим занятием. Яно никакой неловкости по этому поводу не испытывал. Греческие принципы воспитания предусматривали вторжение в детскую жизнь в любой форме: можно было прервать вечеринку, контролировать любовные отношения, выполнить домашнюю работу за ребенка вместо того, чтобы занудно объяснять ее, – и за все это ожидать благодарности.
Уилла почувствовала, как Яно сдвинулся вбок, заметив внизу Тиг с двумя парнями, и тихо вздохнул.
– Ela, Antigonaki mou. Что это она делает?
Несмотря на свой сугубо американский образ жизни, Яно сохранял очаровательную наследственную экзотичность. Может быть, сознательно, хотя Уилла так не думала. Он рос в доме, где говорили по-гречески, среди сестер и кузин с кузенами, носившими имена греческих богов и богинь.
– По-моему, это тайцзи, – предположила она.
– Нет, я имею в виду…
– Я понимаю. С этими мальчиками?
– С этими мальчиками, в этой одежде, с этой прической. Она похожа на персонажа из фильмов Чарли Чаплина.
Наверное, он имел в виду Маленького Бродягу. Нет, скорее одного из беспризорников с синими кругами под глазами. Субтильную фигурку дочери Яно воспринимал как вечный укор. Он разделял общепринятый в его семье принцип: дети должны больше есть, и точка.
Обхватив Уиллу вокруг талии, Яно положил подбородок ей на макушку, словно вобрав ее в себя, как в конверт. Его борода приятно щекотала ей темя. Они могли бы стоять так днями напролет. Наверное, и стоило, вместо продолжения рода.
– Хочешь знать, что Тиг делала десять минут назад?
Он издал какой-то не поддающийся расшифровке звук в болевом регистре.
– Это не то, что ты, наверное, подумал. Она лежала под одной из тех машин. Богом клянусь. Помогала этим ребятам со смазочными работами или чем-то подобным.
– Тиг теперь умеет чинить машины? Господи, может, нам начать «сдавать ее в аренду»?
– Позволь напомнить тебе, что она еще умеет вязать носки. – Тиг действительно умела вязать благодаря своей бабушке Нокс, которая когда-то давно пыталась научить этому и Уиллу, но безуспешно: нарождавшееся у нее феминистское сознание требовало презрения к любым домашним навыкам. Однако через поколение ситуация развернулась в противоположную сторону: современные девочки, дочери работающих мам, отлично освоились на Etsy[19] и Pinterest[20] и объединяются там в группы вязальщиц, носящие названия, напоминающие названия революционных дружин.
Уилла позволила себе замереть, прижавшись к Яно в благословенной тишине. Кровельные «дятлы» отправились по домам, к женам, а младенец молчал по непонятной причине. Они наблюдали, как Тиг и двое парней медленно отталкивали от себя нечто невидимое, потом притягивали обратно.
– Я пришел, чтобы сказать тебе, что Зик прислал эсэмэску.
Эсэмэску? Интересно, из какой комнаты, удивилась Уилла. В течение двух недель со дня своего приезда Зик не покидал дома. Он напоминал призрака с ничего не выражающим лицом, в пижамных брюках, греющего бутылочки с молочной смесью в микроволновке или поедающего что-нибудь из пластиковых контейнеров, стоя перед открытым холодильником. Глядя на него, Уилла не могла отделаться от постоянно вертевшейся в голове мысли: самоубийство – это убийство. У ее семьи жестоко отняли одну жизнь – жизнь матери, возлюбленной.
– Слушай, – продолжил Яно, – эта задняя лестница, или как там ты ее называешь, мы собираемся ею пользоваться или лучше просто запереть дверь? Я только что чуть не провалился через одну из ступенек. Дерево насквозь прогнило.
– Думаю, это называют лестницей для слуг. У нас предвидятся слуги?
– Разве что из тех, кому предстоит сдавать экзамены.
– Отличная мысль. Выпускники для этого и предназначены. Они дешевле, чем слуги.
Они продолжали наблюдать за дочерью, недоумевая, как она у них такая получилась. В медленном движении Тиг склонялась в сторону, поднимая одну руку, опуская другую, перенося вес тела и одновременно поворачиваясь, словно ее поддерживали руки невидимого ленивого партнера по танцам. Оба парня точно так же повернулись, любовно заключая в объятия воздух. На глаза Уиллы навернулись слезы. Эти красивые дети, казалось, были способны извлекать удовольствие из ничего.
– Нам придется остаться в этом доме, – произнесла она. – Ты ведь это понимаешь?
– Что ты говоришь?
– Я говорю, что этот дом – единственное, на что мы можем рассчитывать. Даже притом, что он вот-вот развалится на части. Если это действительно начнет происходить, будем огораживать опасные участки желтой сигнальной лентой и обходить их стороной. А сами – ютиться на той площади, что останется. Прости, если все это звучит как безумие, но больше нам идти некуда.
– Всегда найдется куда пойти. – Яно крепче сжал ее талию, и Уилла притворилась, будто поверила ему. Его всегдашняя убежденность сводила с ума, хотя была достойна зависти. Чаще всего ей не требовалось, чтобы муж предлагал решения или развеивал ее тревоги; ей было необходимо, чтобы он просто выслушивал ее и соглашался с очередным кошмаром. Это был один из принципов брака, который она много раз ему объясняла. Но теперь ситуация изменилась. Уилла нуждалась в том, чтобы ее убедили: она неправа.
– Зик прислал эсэмэску? – спросила она.
– Он нашел греческий ресторан в Милвилле.
– В Милвилле? Он что, выбрался из дома? Поехал туда на своей машине? – У нее
