Крис идет домой - Ребекка Уэст

окунавшие мягкие носы в дворовые корыта оскверняли ее память своим простым счастливым аппетитом. Поэтому они перебрались на Монки-Айленд, и его абсолютная непохожесть оказалась целительной, так что они радостно обосновались в его зеленой тишине. Лето выдалось прекрасным: в небольшой светлой гостинице останавливались скромные вежливые гости, школьные учителя, любившие рыбалку, мужчины, писавшие книги, семейные парочки, все еще предпочитавшие уединение. Зима также оказалась прекрасной; она воспринимала как приключение необходимость убирать ковры, когда Темза проникала уже и в столовую. Эта сказка длилась четыре года. Склонив голову набок, как будто оценивая мысль в свете пережитого опыта, она сказала, что тогда была по-настоящему счастлива.

Затем одним апрельским днем Крис ступил на остров, стремительно пришвартовал лодку и этим первым движением ее покорил. Я верила, что это чистая правда. В молодости он был удивительным; в полной мере обладал очарованием юности, какое бывает у резвого жеребца или молодого деревца, только его душа преображала это очарование в глубокую волнующую красоту. Когда солнечный свет ложился на него, обнаруживая золотой отлив его каштановых волос, или когда иное телесное наслаждение его настигало, он всегда откликался на это с некой сдержанностью. В его серых глазах, темневших от раздумий, сквозила какая-то духовная драма. Видеть его значило желать с ним сблизиться, чтобы встать между этим телом, скроенным для счастья, и этой душой, сохранявшей глубокую веру в трагедию. Итак, она подала Крису утиные яйца к чаю.

– Утиные яйца у нас были такие вкусные, что других таких не сыскать в округе. Секрет в том, чем отец кормил уток. Это все, конечно, не окупалось, но они были чудо как хороши.

Еще до заката он обвил их шелковистой сетью учтивых манер; он поговорил с отцом о его живности, прогулялся по местности, выказывая здравый интерес, а затем, как и в последующие дни, сложил все свое обаяние к ее ногам.

– Я думала, он королевской крови, а когда он стал приходить вновь и вновь, я полагала, что, должно быть, ему так понравились утиные яйца.

Внезапно ее тусклое унылое лицо вспыхнуло от теплого воспоминания о блаженстве, и она начала что-то бормотать.

– Об этом я все знаю, – поспешно сказала я. Мне стало страшно, что в присутствии этой женщины я почувствую зависть или какой-нибудь низменный порыв, и я боялась этого больше всего на свете. – Я хочу узнать, как вы расстались.

– О, – воскликнула она, – вышла наиглупейшая ссора! Минула всего неделя с того дня, как мы признались друг другу в чувствах. Что это была за неделя! Стояла отличная погода, отец ни о чем не догадывался. Я и не желала этого, так как предполагала, что он захочет поскорее устроить свадьбу и будет упрекать меня за любое промедление, а я знала, что нам надо подождать. Ах! Помню, как представляла наихудший сценарий и говорила себе: «Возможно, через пять лет»; тогда, поженись мы раньше, это стало бы неожиданной радостью, – она повторила с легкой иронией: – Возможно, через пять лет!

– Итак, в один четверг я плавала по заводи с Бертом Батчардом, племянником мистера Батчарда, который держал гостиницу в Серли-Холл. Я громко хохотала, потому что он греб так нелепо! Он городской парень и с веслами обращался так, будто это чайные ложечки. Старенькая лодка просто устроилась на реке, как наседка на цыплятах, и ни туда ни сюда, а он притом был столь самоуверен! Я сидела и хохотала, хохотала без конца. Внезапно – бом! бом! – раздался колокол у пристани. Это был Крис, он стоял меж тополей, сдвинув темные брови, без тени улыбки на лице. Мне стало не по себе. Мы подобрали его и переправили через реку, но он все так же не улыбался. Мы вышли на берег, а Берт, заметив, что что-то неладно, сказал: «Ну, я отчалю». Мы с Крисом остались на лужайке, он был так зол, нас будто разделяли мили. Помню, он сказал: «Я пришел попрощаться – сегодня вечером мне надо уезжать, – и тут я вижу, как ты веселишься с этим невежей!» Я ответила: «Крис, я знаю Берта всю жизнь с тех самых пор, как он приезжал к дяде на каникулы, да и вовсе мы не веселились. Просто он совсем не умеет грести». А он все возмущался и возмущался, и вдруг меня осенило, что он не доверяет мне так, как доверял бы девушке своего круга, и я высказала это вслух, а он по-прежнему вел себя жестоко. О, не заставляйте меня вспоминать, что мы тогда наговорили друг другу! От этого только больнее. В конце концов я сказала что-то совсем ужасное, и он ответил: «Отлично, ты права. Я пойду», – и ушел к мальчику, который колол дрова, и попросил того переправить его в плоскодонке. Проходя мимо меня, он отвернулся. Вот и все.

Теперь мне наконец все стало ясно. Пятнадцать лет назад весной в Болдри-Корт было безлюдно, хотя погода стояла великолепная. Крис дольше обычного задержался в пасторском доме дядюшки Эмброуза на Темзе, а старший мистер Болдри наполнил имение жгучей нервозной тоской. Целыми днями он пропадал в городе, в конторе, и перестал звонить жене днем без всяких объяснений. Ночи он просиживал в библиотеке, изучая бумаги и счетные книги; по утрам служанки часто находили его спящим за столом, очень красным, будто бы мертвым. Мужчины, которых он приводил на ужин, вели себя с ним доброжелательно и обходительно, но это была не та дань, что привыкла получать его честолюбивая кичливая натура, и в беседе с ними он сыпал хвастливыми намеками о грядущем разорении, о чем счел унизительным рассказать нам напрямую. Наконец наступило то утро, когда он за завтраком через весь стол сказал миссис Болдри: «Я послал за Крисом. Надеюсь, он того стоит…» Это признание леденило душу, как стон ветхого корабля при треске балок, ведь его произнес человек, который сомневался в способностях сына, как все отцы сомневаются в способностях детей, рожденных слишком поздно.

Вечером я шла в сторожку посмотреть на нового щенка и встретила Криса, он поднимался по подъездной дорожке. В синих сумерках бледнело его лицо, как у утопленника. Я очень хорошо запомнила тот момент, так как удивилась, что он прошел рядом и не увидел меня, и через это мне открылось, что он вообще никогда меня не видел, разве что поверхностно. С тех пор я знала, что едва ли когда-то на меня падал его мысленный взор. Вечером он допоздна беседовал с отцом, а утром отправился в Мексику, чтобы проследить за работой шахт, удержать фирму на плаву, сохранить элегантность и гостеприимство Болдри-Корта –