Дороги - Белла Яковлевна Барвиш
Григорий рассказал Ермилу о тайной затее отца. Ермил не удивился.
— Худо, Гриша, дело… Я поговорю, все силы приложу, но раз окаянный начал его под бока тыкать, то не отстанет. Помяни меня. Хоть сердись не сердись, а так.
— Ну ладно, не паникуй, ты пособляй давай.
— Пойдем, Гриша, пойдем. Я всем сердцем.
Они подошли, когда Егор Кузьмич дремал на завалинке, припекло его солнышком, но при подходе услышал их, открыл глаза, заулыбался.
— Ну, вот-вот, два, два!
— Здравствуем, Егор Кузьмич, вишь и тепло наступило, весело жить-то стало, живи не тужи.
— Эк, эк, — отвечал Егор Кузьмич.
— Вот ведь, Егор Кузьмич, жизнь-то в колхозе наступила — не то что ране, — только и жить, любоваться! — присаживаясь на завалинку, не унимался Ермил.
— Так, так, — кивал Егор Кузьмич.
И тут, наверное, Ермил поторопился:
— А ране-то чо, всего хлебнули. Я уж, было, подумывал и жить наплевать. Но образумился, нет, говорю, грех человеку окаянному в колени садиться, в аду кипеть вечно станешь — и навсегда эти думки отогнал… Да вот до какой жизни дожил! А сейчас бы еще один век жил. Так, Егор Кузьмич, я говорю.
— Эк, эк. — Но Егор почувствовал что-то не такое, как всегда, в голосе Ермила, не так раньше Ермил разговаривал и про то самое заговорил не от сердца как-то, и Григорий улыбается, а у самого рука с папиросой вздрагивает; Егор Кузьмич забеспокоился, вспомнил про веревку, удавку на конце не размотнул; Гришка, наверное, увидел, за Ермилом сходил, вот они оба не такие какие-то опять, — другие, таких он их еще не видел. Ему не захотелось больше сидеть на завалинке: догадались! Руки у него вздрагивали.
— Тебе что, отец, холодно? — спросил Григорий, пристально следивший за Егором.
— Нет, нет, голова, спать…
— Ну иди поспи.
Егор Кузьмич, пошатываясь, ушел в избу.
— Почувствовал он, Гриша. Больные-то такие, они ведь шибко чуют…
— Да ты сразу и приступил к этому самому, потихоньку как-нибудь надо было.
— Старался, Гриша, как умею.
…Назавтра Григорий собрал в ограде всю проволоку, веревки и запер на замок амбар, а за отцом наказал присматривать бабке Павле и уехал на работу.
Бабка Павла то и дело мельтешила в ограде, то ей ведро надо, то лопата дома сломалась.
Егора Кузьмича терзали думы, что сейчас ему доверять совсем не станут, следить начнут, а он в руки не собирается больше брать ту поганую веревку.
А тут крутится эта старуха Павла, наверное, считает, что он рехнулся, ему уж глядеть на нее противно стало. Когда понадобиться, так никакая Павла не укараулит.
Егор Кузьмич смотрел в окно вниз на реку, и снова его захватили эти «дьявольские» мысли: все равно уж он не отойдет, за ребенка его считают… А мысли все лезли и лезли в голову, не отставали, но вдруг он вспомнил нищего старика Евсея, как тот в войну утопился, и не знал бы никто, да вынесло его наверх и к скале прибило, — черный весь, вздулся, — так же вот и он вздуется, почернеет, даже не помянут, тоже окаянная смерть… Нет, нет, нет! Он вскочил на ноги и хотел идти на улицу, так ему сделалось нехорошо, но навалилась усталость и повалила его на койку.
…Все. Хватит, даже встать ладом не могу, какой я жилец? Пусть не вспоминают… Он еле-еле поднялся, а идти трудно, но он заковылял, опираясь на костыль, выбрался из избы, дверь закрыл на закладку и побрел вниз к реке. И тут выскочила сторожиха Павла.
— Ты куда, Егор Кузьмич, потопал, далеко?
— Да вон на бугорок, на травку зелененькую.
— Ну, посиди, посиди, а то засиделся дома-то.
Вот и настерегла! Не бралась бы не за свое дело. Никто его не укараулит, раз он все-таки решился. Наплевать ему теперь на все. Хватит! Егор добрел до бугорка, сел, отдохнул, огляделся, никого нет, встал и заторопился к воде, скорей, скорей!
— Егор Кузьмич, Егор, куда ты! — заголосила на бугре Павла. — Мужики, держите его! — закричала она кому-то.
А вон с горы и мужики бегут, кричат: «Стой!»
Но никто не удержит теперь его, уж все!.. Он упал с обрыва, вода закружила его, завертела, замелькали скалы, церковь, сосны, он наклоняет голову вниз, но его выталкивает течением, а мужики уж к воде подбегают. Вон первый Иван Кузовников летит с обрыва в воду. А Егора нанесло на камень, стукнуло. Он проснулся, весь в поту, на полу. «Как это я свалился. Ху ты, господи. И во сне уж начало сниться это. Выбросить надо из головы эти поганые думы. Вот сеять начнут со дня на день, Андрюха с курсов приедет, на поля с Гришкой меня возить будут — полегчает…»
Егор Кузьмич так внушал себе опять надежду на выздоровление в связи с севом, что и в самом деле вроде лучше сделалось. Об этом он начал говорить Григорию, тот радовался, поддерживал отца:
— Конечно, возить на поля станем, отец. Какой разговор. Дело-то и на поправку пойдет.
…Андрей подъехал к дому Григория спозаранку.
Утро выдалось теплым, мягким. Весной пахло, солнышко еще не выползло из-за леса, но там было светлее, ярче, верхушки сосен на скалах казались зеленее; роса еще держалась на траве, свежестью от земли веяло, от реки — прохладой.
Егор Кузьмич сидел у окошка и ждал. Как сказал ему Григорий, что завтра на сев поедут, так он и места себе все утро не находит. Весной, когда сеять начинают, всегда у него волнение возникает. Как-то все дружно, как муравьи, за это дело берутся, на душе любо. Не то что ране, когда в крестьянстве единолично жили, там вся надежда на себя, не жди ни от кого подмоги… А тут нет — другое. Сообща никакое горе не страшно… справятся. Колхоз за каждого колхозника в заботе, государство — за колхоз, — вот она куда тянется цепочка-то. Не порвется небось, ладно все.
Как увидал Андрюхину машину, схватил костыль, заковылял на улицу, торопится. А куда бы торопиться, зачем? Так, видно, по привычке.
— Готов, отец? — молвил Андрей, обнимая отца.
— Давно уж. Поехали.
Егор Кузьмич сел рядом с Андреем, впереди, Григорий сзади, и «Волга» покатилась в поля. Только выехали за околицу, Егор Кузьмич спросил:
— Чо это там, Андрюха, народу столь на ближнем поле.
— Сев торжественно начинать станем, отец. — Андрей подрулил к меже.
А вон Антон Фролов, лучший тракторист, слово берет.
— Егор Кузьмич, все мы порешили, что сев начинать ты станешь, тебе доверяем опустить первое зернышко в землю.
Руки Егора Кузьмича тряслись от
