Дороги - Белла Яковлевна Барвиш
Место, где Григорьев дом, — весело, на бугре, напротив, через лог, скала высокая, белая, под скалой речка Смородинка плещется о камни, с другой стороны речки почти от самой воды взбегают на косогор сосны и дальше взбираются на скалы; заречная сторона дикая, скалистая, неприступная для хлебороба, а эта, здешняя, желтеет кругом щетиной скошенных и убранных хлебов, глазам любо, — и так по всей речной долине; а на белой скале с полгектара места ровного, зеленой травой поросшего, и стоит тут, возвышается над селом церковь белокаменная с четырьмя куполами, в пятом же, самом главном и высоком — колокол был, и помнит его Егор Кузьмич, как ударят раньше в этот колокол, то во всех соседних деревнях слыхать, и тянутся люди к заутрене. Сейчас колокола нет, убрали его по какой-то надобности, а кресты сияют, переливаются на солнце; народу мало стало в церковь ходить, говорят, что прикрыть ее собираются.
Напротив, за скалой, санаторий строят, нашли, что воздух тут шибко полезный; и машины оттуда снуют через Смородинку по деревянному мосту, дорогу ровную делают, как в городе, — асфальт. Все это занимает Егора Кузьмича, и время скорее проходит, а там, глядишь, и рука с ногой отойдут и язык пообтешется, слова выговаривать станет, — Егор Кузьмич надеется, живет этим.
А скоро Григорий с работы приедет, отужинает, лягут, и говорить он с ним долго станет, так и сон незаметно наступит. Вон агроном Иван Кузовников едет, ране все про землю, семена да погоду расспрашивал. А сейчас бумагу какую-то написал, премию, Григорий говорит, большую получил. На машине боле ездит, чем пешком ходит. В гости все сулится. Вишь как!..
…Но вот завьюжило… задуло, завалило деревню снегом, и Егору Кузьмичу совсем неподручно стало на улице двигаться, только дома у него и место, — загрустил он, заскучал, заныло на душе, осунулся. Не веселят его посещения соседей, Галины, даже Юрки.
Григорий, видя перемену в отце, беспокоился, обнадеживал, что весной он обязательно ходить станет, так врачиха сказала.
И Егор Кузьмич ждал теперь с нетерпением весну, а вместе с ней надежду на выздоровление.
Перед весной Ермил в отпуск вышел и часто к ним заходить стал, но водку с Григорием не распивали, так разве, втихую, чтобы Егор Кузьмич не замечал. Ермил и без Григория заходил, говорил с Егором Кузьмичом подолгу, что весна вот-вот проснется, весело станет и он глухаря огромного в гостинец Егору Кузьмичу принесет, жаркое есть будут, Егор Кузьмич ходить потихоньку начнет, разминаться, — и пойдет дело. Говорил он это все как-то по-особому, не как все — внушительно.
Раньше Егор Кузьмич Ермила-то и за человека порядочного не считал. Ненормальный, говорили, а теперь вот Егор ничего ненормального в Ермиле не видит, по путям тот разговаривает, как все люди, да еще утешает его, уверенность вселяет.
Другого человека теперь видел в нем Егор Кузьмич и подумывать уж начал, что в Ермиле, видно, два человека: один — тот, который с Григорием и с ним, а другой — там, на людях. Удивлялся, хмыкал Егор Кузьмич, как это два человека в одном живут, его это так заинтересовало, что он спросил у Григория:
— Ермил два, два, хм. Два люди?..
Григорий сначала не мог понять, испугался даже: с отцом, видно, опять неладно стает.
— Чего два, отец? — в недоумении спрашивал он.
— С нами один — люди другой. Картошку сыро, сыро.
— А-а! — засмеялся Григорий, поняв наконец. — Он, отец, считал, что притесняли шибко колхозников в те времена налогами, бунтовал он. Псих-одиночка, нынче говорят. А сейчас он хорошо работает — хвалят его.
— Но, но, — качал головой Егор Кузьмич. — Псих! — рассмеялся даже.
Григорию легче стало, что он развеселил отца разговорами об Ермиле.
…Когда загомонились по улицам ручьи, и с косогоров потоки покатились к реке, а с крыш падали, ухая, на землю глыбы снега, и сосульки росли чуть не до земли, и солнце глядело целый день в окошко, играя на стенах зайчиками, — Егор Кузьмич повеселел, начал прилаживать поудобнее костыль свой. И только стали просыхать тропинки, он уже ковылял по улице, подзывал прохожих, показывал на ногу, говорил: «Пойдет, пойдет!» Люди кивали ему, повторяли: «Пойдет, конечно, пойдет», подбадривали Егора Кузьмича. Он подолгу засиживался с Юркой на завалинке, они развлекали друг друга как могли.
В Григории Егор Кузьмич увидел теперь тоже другого человека.
Но вот везде уже высохло, и травка зеленая проклюнулась. А Егору Кузьмичу обидно, что не слушаются рука и нога, еле с костылем ходит, забеспокоился. Он уже подумал, что не отойдет, видно. Угнетение начало давить его, — так продолжалось неделю, а потом пришли те нехорошие мысли: зачем маяться так… Они приставали к нему каждый день, порой он силился их отогнать, злился даже, но не мог, через некоторое время они приходили снова.
И началась в Егоре тяжелая внутренняя борьба, которая терзала, изводила его, он начал худеть, таять на глазах, совсем почти перестал есть, стал раздражительным, нервным еще больше. Уговоры Григория, Галины, соседей, что полегчает ему, не действовали на него — не верил… Григорий заметил перемену в отце еще раньше, но что с ним происходит — понять не мог, а отец отмалчивался, ни в чем не признавался, говорил: «Пройдет, пройдет…»
Как-то, совсем обессиленный этими терзаниями, Егор плюнул на землю, торопясь, заковылял к амбару, открыл, достал веревку. «Хватит, натерпелся. Там спокойнее…» Он уже шагнул под веревку, откинул костыль, но тут пронзила его мысль: «Три войны прошел. От пуль не погиб. Всякое пережил… А теперь на себя руки наложить? Нет!» Он со злостью отбросил веревку в сторону, схватил костыль и заковылял в дом. Мысли и думы куда-то ушли, осталась только боль, и голову разламывало.
Григорий пошел за пилой в амбар и увидел валяющуюся на полу веревку с удавкой на конце.
От мысли, что это работа отца, — похолодел. Что его заставило? Надо поговорить с ним… Но как? Раз старик надумал, то хорошего не жди. Эти думы от него не отвяжутся. Начну говорить — разнервничается, расплачется. Как к нему и подступиться?.. Потом осенило другое: надо посоветоваться с Ермилом… тот лучше это сделает, он спец на душевные темы, хитрец…
Григорий зашел в дом.
— Отец, пойдем-ка к Ермилу, прогуляемся, а то совсем ты засиделся, поговорите опять с ним.
Егор Кузьмич обрадовался даже такому предложению. Вышли на улицу, Григорий сообразил по-своему:
— А лучше, отец, ты посиди на завалинке, а я за ним схожу, ведь тяжело тебе идти-то.
Егор Кузьмич закивал головой: «Эк, эк», подумал: вот жалеет
