Рыбий глаз - Александр Львович Иванченко

4

Зимой он устроился работать на тарный склад. Работал на пару с Петрухой Бессоновым, калекой войны. Петрухе порвало на фронте мотню, и мужики зло смеялись над ним. Пудов же к нему не приставал, и это подходило ему.

В стылом воздухе тарного работа была одна: сколачивали водочные ящики, сбивали фанерные лопаты. Здесь всегда пахло олифой, новым деревом и краской, и, выполнив свой урок, они слонялись по этому огромному дощатому сараю без дела, прислушивались к его запахам и к тому, как носится по его железной крыше оголтелая январская вьюга.

Когда надоедало, они отправлялись в лес строгать на метла березу, вырубать дрючки и черенки. Глубоко, до паха, влезали они в рыхлый сырой снег и молча разбредались по тайге. Рубили, ломали, изводили молодняк, обчищали до верхушек березу, расставляли на зайцев силки. Попутно собирали сосновую на семя шишку, кидали ее не глядя за плечи и замечали на лето кедры. Иногда, не сговариваясь, сходились, молча курили и опять расходились.

В лесу было тихо, одиноко. Лишь краткие звонкие удары намороженного железа брызгали по тайге хрусталью да срывались с деревьев потревоженные комья снега. И тонко, нутром, захлебывалась где-то дальняя птица, и вторил ей откуда-то дятел.

Они стаскивали заготовленное на какую-нибудь придорожную поляну, грузились, снова неторопливо перед дорогой курили, а потом вывозили свое добро на себе, впрягшись в гнутые березовые волокуши, самодельные тяжелые сани.

Работа эта была хотя и приятная, но нелегкая и прибытка почти не давала. Часто к тому же перебивали у них заработки городские летуны, расценки неожиданно падали, начальство наглело — и они оставались без работы. Но каждое утро по привычке они шли на склад и насмешливо наблюдали, как неладно, неумело работали там городские. Петруха садился в таких случаях на корточки, брался за голову руками и выдавливал из себя худосочный какой-нибудь матерок. На Петрухино это многословие никто внимания не обращал, а отшивали его кратко:

— Мерин.

Все знали про его увечье — и он, держась за голову, выбегал на улицу.

Петруха жил в старом размозженном пятистенке, но чинить его, кажется, не собирался. Жил он один, хозяйства никакого не держал, а держал только несколько молодых курочек, которых завел исключительно ради общества. Ни кошек, ни собак он не любил, кур же уважал за полезность. Они ходили у него прямо по подоконникам и от скуки клевали стекла. На хозяина же никакого внимания не обращали, и когда тот входил в дом, поворачивались к нему хвостами.

— У-у-уу, пархатые! — гудел на них Петруха и гонял их по дому.

Почему он их называл пархатыми — никто не знал: то ли оттого, что всучила ему этих цыплят старая сосланная еврейка, которой он летом протянул водопровод; то ли оттого, что у них от голоду и от скуки завелись вши — курочки росли без петуха.

Нашатавшись по поселку без дела, Петруха брел домой. Он входил в свою холодную нетопленую избу, ставил на плитку чайник и валился на топчан прямо в валенках и полушубке. Засыпал он с холоду быстро, молодецки свистел и храпел, пока кто-нибудь из его пернатых друзей не разбуживал его клювом в затылок. Он ловил дерзкую за ноги, садился за стол, выбирал у нее насекомых и складывал их аккуратно в стакан. Стакан он потом с наслаждением заваривал кипятком и с удивлением, подперев голову, размышлял над тем, почему же они всплывают наверх.

За таким напряженным размышлением и застал его однажды Пудов. 06мев голиком ноги, он усмехнулся:

— Блох выводишь?

— Ну.

— Не помочь?

— Дак как-нибудь один справлюсь. Себе помогай.

— Смотри, заедят, волос не оставят.

— Не-е, они звериные. Не пристанут.— И, изловчившись, Петруха вытянул у курочки из хвоста.

— Кончай,— сказал Пудов,— работу надыбал.

Петруха внимательно посмотрел на него, но расспрашивать ни о чем не стал. Молча оделся он в свой заезженный крашеный полушубок, снял с гвоздя шапку. Подошел и сморкнулся под умывальник. Насыпал курам пшена. Затем, потоптавшись у порога, вышел. Пудов поплелся за ним. Дом Петруха никогда не закрывал, а закладывал его только на накладку круглой палочкой на бечеве.

Работа была нелегкая, но зато постоянная, и соперников здесь у них не было никаких: больше двух не требовалось. Работа была — намораживать лед. Они разгребали широкую прямоугольную площадку, насыпали из снега толстые невысокие борта, обмораживали их и лили внутрь воду. Целый день бежала вода из широкого пожарного рукава, а они возили на санях снег, выгружали его в воду и попеременке толкли его там ногами.

Стояли морозы; парило. Затянутые в резину ноги страшно ломило, мерзло лицо и руки, сводило зубы. Но работали они споро, не ленились: платить обещались хорошо. Подвязав наглухо шапки, они запрятывали поглубже руки, дымили газетными скрутками и, переминаясь с ноги на ногу, топили в воде снег. Потом вскакивали в валенки и ехали за снегом опять. Помогала им хмурая выбракованная лошадка, путавшая больными ногами и водившая надсаженным животом. Они ее жалели.

За ночь их работа замерзала, и наутро они все повторяли снова: клали, намораживали борта, заливали тяжелой, с паром, водой, бранились, толкли свое снежное месиво и курили.

Их рыжая невеселая лошадка все-таки пала, и они продолжали работать уже без нее. Теперь они сами возили снег в огромном фанерном коробе, Петруха поставил его на широкие охотничьи лыжи и приделал на мягком сыромятном креплении оглобли. По-лошадиному впрягался он в этот короб, заводил в подмышки широкую ременную лямку из транспортерной ленты и пыхтел, упирался в гору. Пудов помогал ему сзади.

Так проработали они до весны. К весне были наморожены целые горы льда, и с первым солнцем им привезли сосновых, с горбыльями и щепою опилок. Быстро, в два дня, закрыли они ими лед и побросали лопаты. Теперь можно было отдохнуть. Но сырые крупные опила растаскивались по поселку мешками: брали утепляться, удабриваться, просто тащили от жадности. Петруха даже потом добровольно вызвался их сторожить, но сам приторговывал ими потихоньку и сбил себе на этом небольшую деньгу.

Приходила за опилами и Выриха. Опила ей были ни к чему, но надо же и ей было попользоваться, тем более что совсем бесплатно. Как хозяйке своего товарища Петруха ей сделал снисхождение. Долго она набивала свой платаный крапивный мешок, даже влезла в него ногами и хорошенько умяла. Затем поперла домой.

Долго думала