Рыбий глаз - Александр Львович Иванченко

— Вон энтот вот лежит под елкой,—тыкал он грязным пальцем,— думаешь, так себе лежит — и все?

— А што? — спрашивал Петруха со страхом.

— Не-ее… Тут, брат, только одна чучела, а к нему голова приторочена! Поездом размозжило. Голову только одну и вытащили.

Петруха трясся от страха и тянул приятеля в избу.

Но Пудов только входил во вкус и уходить домой не собирался.

— Эту мужик прирезал. За блядство. И правильно, на мой взгляд, и сделал.

— Красивая,— вздыхал Петруха.

— Красивая,— соглашался Пудов.— Они все красивые. А эту…

— Пойдем,— тянул его Петруха ежась.— Ну их, гад, к лешему. На што они мне сдались?

— Так. А этот за что? А! Этот, брат, смешно помер. Поженился только. Ну, поженился и поженился, а с бабой-то на следующий день и повздорил. Она ему: «Готовь себе сам и к моему не прикасайся». А он: «При-и-краснаа… Обойдемся как-нибудь и без ваших щчей». Вышла она только в магазин — а он ну ее щчи наворачивать, спешить, значит, пока не застукала. Подавился. Летательный исход.

— Да… Интересно… Ну, пошли?

— Да погоди ты, дай еще расскажу… А вот эти? Этих сразу всех четверых прихватило, под лодкой прятались, от грозы. Так насквозь молнией и пришило.

— Да шут с имя, а? — умолял Петруха.— Домой мне надо…

— Гроза, значит…— не обращал на него внимания Пудов.— Тут их молнией и накрыло. Двое братья были...

Петруха в этом месте плакал.

— Ты че-го? — удивился на него Пудов.

— Да че-его… Молодые ведь хлопцы были, как ты ду-у-маешь… Не мы с тобой! Жалко…

— Эк, жалко! Да вон их вокруг сколько, всех не обревешь.

— Не обреве-е-ошь… Бесчувственный ты, Леха, человек… Я тебя за это не уважаю…

— Чудак, тут привычка нужна. Все там будем… Вот эта вот лежит, к примеру,— мотри, какая красавица. Сама себя. Мать до сих пор тут слезьми умывается. Дак что теперь — и мне с нею?

— А што… Чувство надо иметь… Ты, Леха, не обижайся, но я тебе ска-жу-у…

— Эй-э! Думаешь, она тут есть?

— А хде ж она?

— Хде!..— передразнивал он Петруху.— Где! Это мать думает, что она тут. Ну и пускай себе думает, нам не мешает. А ее тута нет. Вырыли. Еще о прошлом годе вырыли. Обещались привезть назад, да, видно, забыли. Эксперимент делают.

Петруха разевал рот.

— А ты говоришь — жалость!.. Да их тут, можа, скоро ни одного не останется, из всех эксперимент сделают,— окончательно завирался Пудов.— Можа, уж всех вытаскали… Думаешь, я по ночам сторожу?

— Да,— удивлялся Петруха.— Работа у тебя…

— То-то и оно. Это еще что, я тебе потом такое расскажу!

— Хээ… А этих, што прямо в одну загородку свалили, тоже утопли? — останавливался всякий раз у большой могилы Петруха и брался за железный венок.

— Эти сгорели,— хмуро отвечал Пудов и уводил своего товарища домой.

Они доцеживали свой «сучок» по стаканам, заедали его холодными слипшимися пельменями и расставались до следующего воскресенья. Потом Пудов сажал Пирата на цепь и шел на свою железную сварную койку. Пьянел он обычно во сне и мог проваляться на койке до следующего вечера…

В одно из таких воскресений случился на кладбище пожар. Горело долго, целые сутки, но никто на огонь не прибежал.

Начался пожар ночью, с забора. Захватило по краям лес, пошло кустарником и травой. Обуглило несколько ближних к ограде крестов. Огонь обошел вокруг кладбища по забору и сомкнулся на пудовском дворе.

Хозяин хватился поздно, когда выйти уже было нельзя. Он выскочил в пылающие сени, но пробиться уже не смог. Забранные частой решеткой окна не пропустили его тоже, и он остался под кровлей.

Все хозяйство — куры, свиньи, собаки и овцы — сгорело, но хозяин остался цел. Огонь его почти не тронул, он задохнулся от дыма. Он лежал в своем глубоком подвале клубком с подтянутыми к подбородку коленями и казался бы совсем живым, если бы не обгоревшие вокруг кепки волосы.

Во дворе, у корыта с водой, лежал в медном ошейнике обугленный Пиратка и стремился на волю на длинной вытянутой цепи.

1976 г.

Опубликовано: "Сельская молодёжь", 1987, №№ 8, 9.