Рыбий глаз - Александр Львович Иванченко

В какой-то нерешительности, казалось, и задумчивости провал остановился перед самым кладбищем, поднялся отлого к ограде. Но ползли уже, ползли по его черной глине жадные корни кладбищенской малины, ушло под отвал несколько крайних могил, съезжало уже, съезжало на его дно красное и голубое…

Он спустился, высвободил из-под завала несколько тяжелых сырых бревен, покурил. Не то было плохо, что остался он без угла, а то, что дом его, над которым он так страстно и увлеченно трудился, лежал теперь здесь без призору — гнилой, изуродованный, взятый грибком…

Он вернулся в поселок, поселился у старухи Выриной. Никто больше не согласился пустить его: боязно думали о нем — убийца. Бабы прятали от него за спину детей, сторонились; даже мужики, с которыми он раньше работал на шахте — рвал породу, крепил забои, катал тяжелые с рудой вагонетки,— и те угрюмо отсаживались от него, когда он пробовал по вечерам заигрывать с ними в карты, лото, самодельное березовое домино.

У старухи ему жилось ничего. За клопяной конторский диван, за отдернутый занавеской угол она брала с него немного — по литру в месяц. Вместе же они этот литр и распивали, он быстро, с непривычки хмелел, ронял голову в луковую кожуру и окурки, а она ползала на коленках по полу, шмаркала своим носом и морила керосином клопов.

Удобств от старухи он себе никаких не требовал, лишь бы было куда голову приклонить. Но рассиженный, раздавленный не одним поколением диван, который старуха во время отсутствия постояльца ухитрялась еще кому-то сдавать под дела грешные, прелюбодейные, сильно раздражал его, и он выходил из себя:

— Ты, Выриха, за этот станок сколько с меня дерешь? Литру в месяц? Не хочу!

— Да я его, Лешка, перетяну.

— Перетянешь — не перетянешь, а не хочу! — настаивал он.— По подворотням пускай щупаются!

…Она на него не обижалась. За бесплатное его питье, за воду, дрова, сено она б и не такое могла вытерпеть — Пудов ей старательно помогал.

3

На шахту он не пошел — говорил, что под землю лезть больше не собирается.

— Шта-аа?.. Силикозу вашего я там не нюхивал, пупка не надрывал? Да я, может, леса валил, к свежему воздуху привыкший,— безбожно врал Пудов, а сам сожалел втайне и тихо, по-звериному страдал. Он знал, что путь ему на шахту навсегда заказан, что не простят там его прошлого и вежливо, по-штатски отошьют. На поверхности же он работать презирал: бабья считалась работа.

В тот год он ходил по поселку и перебивался случайными заработками: помогал людям строиться, пилил, коновалил, строгал. Дровами теперь почти не отапливались, больше обходились углем и торфом, но скота по-прежнему держали много, тут работы хватало. Резать, колоть, коновалить его приглашали наперебой — и за это его уважали.

Он купил себе пользованный офицерский планшет, завел с яловыми голенищами сапоги. На зеленый хаковый китель привернул «ворошиловского стрелка», пришил милицейские, с гербами пуговицы. В планшетке он держал набор разной длины ножей, йод, марганец, вату, хромированный медицинский скальпель, толченый в баночке стрептоцид, суровую и шелковую нить.

За кровавую свою работу брался не спеша, с отдышкой. Не спеша разворачивал планшет. Не спеша выкуривал папиросу. Не спеша выкладывал, резал, убивал. Не спеша отдыхал после убийства. И, отдыхая, любил посмотреть на цвелую военную карту, так и не вытащенную из планшета своим донага пропившимся хозяином.

Особенно он любил коновалить. По-видимому, это было по душе его скопческой натуре, его темному, ненавистному прошлому. Зажав поросенка в деревянную снасть, он подолгу оправлял на бруске свой самокальный обрезок, строгал ноготь лезвием и с удовольствием прислушивался к оголтелому поросячьему визгу. Хозяин сердился на него и нервничал, просил его поторопиться или хотя бы отпустить поросенка. Но Пудов отпускать не соглашался, а правил себе в углу свой короткий злой нож и утешал хозяина:

— Не бойсь, не сдохнет. Всякое дело отдумки требует.

Навизжавшееся обессиленное животное замирало и утихало, и тогда он стремительно подскакивал к нему, растягивал ему задние ноги, делал краткий в мошне рез, выдавливал наружу яичко и, перехватив жилу шелковой ниткой, отрезал ее. Затем прижигал йодом, засыпал стрептоцидом и выкусывал аккуратно нитку. Он любил обкусать нитку зубами и любил покатать ногою синее перламутровое яичко. Покатав же, он с наслаждением раздавливал его на полу и усмехался.

— Ну вот,— говорил он.— Теперь женихайсь.— И сплевывал.

Поросята отходили быстро, быстро набирали вес, радовались, розовели, утешали хозяина. Пудов тоже всегда радовался своим клиентам, и когда узнавал их на улице, то снисходительно хлопал их по плечу. Но с баранами ему возиться почти не приходилось — не любил. Они долго болели еще после этого и долго скакали еще на своих овец, и когда какой-нибудь недоверчивый скуповатый хозяин хватал его на улице за рукав, он отворачивался от него и говорил хмуро:

— В ем память-то, поди, как в человеке, оттого и скачет… Бросит! — И уходил.

Хозяин с сомнением качал головой и брел к своему выложенному барану.

И колол он тоже охотно. Резали обычно в одно время, глухой осенью, перед заморозками, и все наперебой запрашивали его умелого ножа.

Он степенно входил в дом, брал в руку поднесенную с белой чарку, нюхал и тотчас возвращал хозяину.

— Перед делом не люблю,— угрюмо говорил он.— Руку сбивает.— И раскрывал на ходу планшет.

Он шел в сарай, с удовольствием осматривал свою жертву, гладил по спине и хлопал — он любил ее перед этим погладить, поласкать и почесать за ухом. Но животные всегда чувствовали своего убийцу и испуганно жались в угол.

Кратким, как бы ленивым движением он заводил нож под сердце, на мгновение задерживал его перед ударом и не ударял, а просто со страшной силой вдавливал его в напряженную плоть. Потом вытирал красное струящееся лезвие о ладонь, говорил:

— Точка,— и уходил к другим.

Свинья шла в основном на продажу, и поэтому изводили ее только в сердце: кровь уходила внутрь, в мясо, и оно делалось тяжелей, прибыльнее. Но телятину оставляли для себя, и кровь тщательно спускали.

Свалив теленка кулаком, он глубоко, до хрящей, въедался ему ножом в горло — и уходил прочь.

В разделке он никогда участия не принимал, считал эту работу грубой и низменной, но положенное ему мясо аккуратно забирал. Его присылали ему прямо на