Сестра молчания - Мария Владимировна Воронова

Представив эту картину, Катя содрогнулась:

– Брр!

– Ужасное зрелище, – вздохнул Стенбок, – дорого я бы дал, чтобы никогда в жизни его не видеть. Самое же печальное в том, что единственный способ спасти человека – это остановить машину. Впрочем, не вижу ни малейшего смысла теоретизировать, надо сосредоточиться на том, как действовать, чтобы вас не затянуло в дело о каком-нибудь террористическом центре.

– Александр Николаевич, я очень осторожна.

– Думайте, что еще за вами есть? – спросил Александр Николаевич строго, как на экзамене. – К чему можно придраться? Вспоминайте все подряд, не ищите логики.

– Ну раз они работают без логики, то как я могу знать?

Он улыбнулся самым краешком рта:

– Разумно. Но все же подумайте о своем поведении.

Катя нахмурилась. Есть, конечно, есть. Само появление Владика на ее жизненном горизонте уже предвещает опасность, а то, что она подошла к его новой девушке, вполне можно трактовать как вражескую вылазку.

Катя рассказала про Владика. Ничего не утаила, как на исповеди. Стенбок слушал, не перебивая, глядя ей в глаза внимательно и равнодушно.

– Ну вот и все, – заключила Катя, – а недавно он явился ко мне без приглашения. Я его, естественно, не пустила на порог, но он, вероятно, вынюхал, что я живу одна, и доложил своему куратору.

– Мне представляется, Катя, что вам лучше уехать.

– Опять?

– А что поделаешь, когда такая история? Честно вам скажу, что если дело начнет раскручиваться, то мой товарищ не сможет его остановить, да и не факт, что захочет это делать. Он ведь не мой ангел-хранитель, в конце концов.

– А если еще узнает, что у нас фиктивный брак.

Стенбок усмехнулся:

– Катя, все тайное становится явным, разве в детстве вас Тамара Петровна этому не учила?

– Учила, конечно.

– Вот видите. Я уверен, что наша с вами семейная жизнь давно уже секрет Полишинеля.

– Я никому не говорила.

Он улыбнулся:

– Ах, Катенька, простите за бахвальство, но я занимаю достаточно высокий пост. За мной обязаны следить, даже если ни в чем меня не подозревают, понимаете? Родина должна знать, чем дышат ее верные сыны.

Катя почувствовала, что краснеет от досады на себя. Он ведь тогда предлагал ей съехаться, наверное, не только ради удобства. Наверное, для него было важно, чтобы его товарищ в НКВД и вообще все его окружение было уверено, будто он женился по-настоящему, а она приплела какую-то дурацкую психологию. Вот же самовлюбленная балда! Ладно, казнить себя за прошлые ошибки будем потом, сейчас задача – не ошибиться в настоящем.

– Так что же, Александр Николаевич, развод?

– Почему?

Катя пожала плечами:

– А что же еще мы можем с вами сделать? Поженились – не помогло.

– Если вам так угодно, давайте разведемся, но я не думаю, что это поможет. Лучше вам уехать, Катя.

– У меня только жизнь началась! Что же, бросить учебу, больницу, кафедру?

– Можно оформить перевод в медицинский вуз в другом городе.

– А есть такой город, откуда не забирают? И на каком основании, кстати, меня переведут? Если есть вуз по месту постоянной прописки, там и надо учиться, а не колесить по стране. И вы как будете объяснять, зачем услали жену? Сейчас можно еще затуманить мозги вашим наблюдателям, якобы я сторожу комнату для Таточки, пока мы ждем квартиру, а если я уеду, сразу станет ясно, что нашему браку грош цена.

– Можно попробовать в Нижний, к Тамаре Петровне.

– Нет, Александр Николаевич, не знаю, как вы, а я больше бегать не хочу.

– Катя, я человек конченый, а у вас жизнь только начинается. Вам надо уцелеть.

– Ничего вы не конченый. Кстати, Александр Николаевич, вот вам чашка, – Катя указала на лежащий на столе газетный комок, – я упаковала хорошо, надеюсь, не разобьете по дороге. Берите. И хватит спорить со мной!

Пожав плечами, он молча вынул чашку с блюдечком из шуршащих газет, внимательно осмотрел и завернул обратно с почти женской аккуратностью.

– Красивая. Спасибо, Катя. Хорошо, я больше не буду с вами спорить, только если вы не уедете, то я не знаю, как вас защитить.

– А я знаю, – сказала она и встала так резко, что стул, на котором она сидела, опрокинулся. Странное на нее снизошло состояние, будто кровь вскипела.

– Да? – Стенбок тоже поднялся. – Скажите же, я весь внимание.

Он хотел подойти, поднять стул, но Катя преградила ему дорогу.

– Мы не можем защитить друг друга врозь, – заявила она, – нам надо быть вместе, тогда мы спасемся.

– Если бы так, Катенька…

– Я вообще не понимаю, чего вы боитесь!

– Это запрещенный прием, – сказал Александр Николаевич со странной улыбкой.

– А ничего! – воскликнула Катя, мимоходом подумав, что со стороны, наверное, кажется истеричкой. – Женщине можно! Так что вас пугает, Александр Николаевич? Что мы с вами не любим друг друга, это даже хорошо, меньше будем страдать, если что случится. Да господи, мы оба занятые люди, у вас служба, у меня работа и учеба, мы видеться-то будем не чаще, чем теперь.

– Катя, я уже говорил вам, почему наш союз невозможен, и не вижу необходимости повторяться.

Почувствовав, что совсем раскраснелась, Катя прижала ладони к щекам, чтобы хоть отчасти скрыть от Стенбока свое волнение.

– Сейчас моя главная задача – сохранить вам свободу и жизнь, – продолжал он спокойно, – и поверьте, она не становится легче от вашего упрямства и своеволия.

Воспользовавшись Катиным замешательством, он наконец поднял стул и аккуратно приставил его к стене.

– Вы не спасете меня, Александр Николаевич, – сказала она тихо, – это просто невозможно. Если меня решат арестовать, то заберут откуда угодно, хоть из моего дома, хоть из самой глухой деревни. Еще и добавят какой-нибудь предварительный побег или что-то в этом духе. Прятаться бесполезно!

Стенбок зачем-то поправил стул, чтобы он оказался точно в середине простенка.

– Не скажите, Катенька. Однажды эта методика нас выручила.

– Всего лишь однажды, Александр Николаевич. Недостаточно, чтобы делать научный вывод об эффективности метода, не находите?

– Пожалуй.

– Александр Николаевич, если ваш товарищ по каким-то причинам больше не сможет нас защищать, то меня найдут в любой норе! Я уже смирилась с этим, только когда меня заберут, я хочу уйти из нашего общего дома. Хочу проститься с вами, чтобы вы благословили меня на дорожку. Понимаете, Александр Николаевич? И если, не дай бог, наоборот, я тоже хочу быть