Сестра молчания - Мария Владимировна Воронова

Владик сокрушенно покачал головой, как любящий отец, заставший дочь с папиросой в зубах:

– Ах, Катя, Катя, что за детский сад. Я ведь не враг тебе и никогда не был. Вспомни сама, разве я хоть раз навредил тебе? Наоборот, сражался за тебя до последнего, это ты разрушила наше будущее своими собственными руками.

Катя ничего не ответила. Владик сел с ней рядом и похлопал по плечу очень мягким, отеческим жестом:

– Уж не знаю, какая муха тебя тогда укусила, что ты вообще, кажется, не соображала, что делаешь.

– Соображала!

– Со стороны виднее. Ты вела себя как полная истеричка. Да, Катя, натворила ты делов…

Она снова промолчала. Мимо прошли парень с девушкой, горячо споря о том, пора ли брать в операционную пациента с острым холециститом или можно еще понаблюдать. Несмотря на остроту дискуссии, было видно, что они не просто коллеги, а влюблены и явно хотели посидеть на лавочке в этом укромном уголке больничного сада, но, увидев Катю и Владика, с досадой пошли дальше.

Кате стало стыдно, что они занимают скамейку влюбленных не по праву, она хотела встать и уйти, но Владик удержал ее с неожиданной силой.

– Послушай, – сказал он тихо, приблизив свои губы к самому ее уху, – ты, конечно, наворотила, но не все еще потеряно. Можно вернуть, переиграть заново…

– Это ты с ума сошел, раз мне такое предлагаешь!

– Не нас с тобой. – Он приник еще ближе. Катя отстранилась, но он приобнял ее за плечи, как настоящий влюбленный. – Не нас, хотя я был бы очень рад. Но не обо мне речь. Ты запуталась, Катя, заплутала в трех соснах и не понимаешь, кто тебе друг, а кто враг. Доверься мне, доверься партии, и ты выйдешь на правильную дорогу.

Рука, обвившая ее плечи, показалась тяжелой и холодной, как удав, и Катя рывком вскочила со скамейки. Вырвалась, но Владик быстро поднялся вместе с нею. Они оказались лицом к лицу и, наверное, больше совсем не были похожи на влюбленных.

– Слушай, Владик, а кто тебе дал право так со мной разговаривать? – воскликнула она в полный голос.

– Как? Я, кажется, вполне вежлив.

– Ты говоришь со мной как с ребенком. Наделала делов, заблудилась… Кто дал тебе право судить меня, воспитывать и указывать правильную дорогу? Ты такой же студент, как я, ничем не лучше.

– Нет, Катенька, ты ошибаешься. Я комсомолец и кандидат в члены партии, и на этом основании я не просто имею право, нет, я обязан помогать таким, как ты, найти верный путь в жизни. Это мой долг.

«Верный путь – это, видимо, стучать на всех подряд», – хмыкнула Катя про себя, а вслух сказала, что обойдется без Владикова миссионерства.

Владик посмотрел на нее действительно как добрый пастырь на упорного идолопоклонника.

– Ты только скажи, и я все устрою, – сказал он мягко. – Подумай, с кем тебе будет лучше шагать по жизни, с родной партией или с вашей дворянской кодлой, которую не сегодня завтра выведут на чистую воду. Поразмысли на досуге и, если примешь правильное решение, приходи ко мне, но только не затягивай.

– Иди к черту.

– Подумай, Катя. Крепко подумай.

Последнему совету Владика Катя последовала. Подумать было над чем. Получается, зачем-то она нужна органам, раз они через Владика хотят вовлечь ее в свою орбиту. Нужен свой человек в среде высокопоставленных медицинских работников, и она, молодая жена начальника клиник, прекрасно подходит на эту роль. Вопрос в том, знают ли энкавэдэшники, что ее брак фиктивный, и как лучше для Александра Николаевича, чтобы знали или нет? Похоже, и то и другое плохо. А может быть, никаких конкретных задач они не имели в виду, просто решили, что капля камень точит, а человек ко всему привыкает. Сразу, в первый момент предложение сотрудничать ее шокировало, а потом на холодную голову она все обдумала, взвесила за и против да и пожалела о своем отказе. И Владик тут как тут. Как бы от лица органов, но как бы и сам по себе. Если копают под товарища Стенбока, то он вроде такая фигура, под которую копать надо осторожно…

Тут Катя почувствовала, что от столь вдумчивого анализа чекистских скрытых мотивов и интриг у нее начали дымиться мозги. Ясно было только одно – Стенбок должен знать, что к ней снова присматриваются. Преодолев неловкость, Катя позвонила ему домой, сказала, что надо поговорить, и очень удивилась, когда он сухо сказал, что сам хотел с ней встретиться и обсудить важные вещи.

Вероятно, решил покончить со своим двусмысленным положением и развестись. От этой догадки почему-то сделалось тоскливо и холодно.

Понимая, что это абсолютно ничего не изменит и в их с Александром Николаевичем ситуации даже, наверное, нехорошо, Катя все-таки снова надела синее платье, хотя его сезон уже прошел, начистила туфельки, сделала гладкую прическу с узлом на затылке, которая ей очень шла, и села поджидать законного супруга и повелителя. На столе лежала завернутая в газету белая чашка со сдержанным золотым ободком, самая мужская из всей посуды. Катя решила во что бы то ни стало отдать ее Стенбоку, несмотря на все его протесты.

Войдя, Александр Николаевич вручил букетик каких-то ярких, неизвестных Кате цветов, но приветствовал ее так сухо, будто видел впервые в жизни, и категорически отказался от всякого угощения. Кате стало обидно, ведь к его приходу она накупила всякого полезного, а он даже не проверил, хорошо ли она питается.

Они сели друг напротив друга, как на производственном совещании, и смотрел на нее Стенбок своими прозрачными ледяными глазами в точности как на совещании. Кате сделалось совсем стыдно за свое нарядное платье и капельку духов, которую она нанесла в область сонной артерии с анатомической точностью студентки третьего курса.

Без долгих предисловий Стенбок сказал, что из-за ареста Елены Егоровны Антиповой Кате угрожает опасность, потому что когда-то она опровергла ее интерпретацию беседы про Кирова.

Катя далеко не сразу поняла, о чем это он. Про вызов к Павловой по поводу разговора Воинова и Гуревича она совершенно забыла, а когда вспомнила, то только изумилась мастерству раздувания непонятно чего из ничего. Антипову, правда, стало жаль, хоть Кате она никогда не нравилась.

Ситуация была настолько абсурдная, что Катя не знала, что сказать, а Стенбок меж тем смотрел на нее как на виноватую.

– Но если я не согласилась с Еленой Егоровной, которая теперь враг, значит сама я не враг… – робко произнесла она.

Стенбок сухо рассмеялся:

– Мой вам совет, не ищите