Сестра молчания - Мария Владимировна Воронова

ее были связаны, а Николаенко – в два раза сильнее ее. У нее не было шансов победить. Только поражением это тоже не было, потому что насильник всегда ничтожество и трус. Всегда. И масштаб тут ничего не меняет, насилуешь ли ты одну женщину или целый народ. Им сейчас дана власть хватать кого угодно, бросать в тюрьму, ссылать, расстреливать, и нет сил сопротивляться. Мы погибнем, но только и они не победят.

Озарение было таким внезапным и радостным, что Элеонора рассмеялась.

Николаенко отступил на шаг и нахмурился еще пуще.

– Слушай, дорогой товарищ, – сказала Элеонора, – я смогла сама себя простить, а уж тебя-то, дурака, и подавно. И ты себя простишь со временем.

– Ты что несешь?

Элеоноре вдруг стало так жаль его, что она оборвала смех и отвела глаза от его лица:

– Простишь, – повторила она негромко, – пока мы живы, все возможно. Даст бог, образумишься еще.

Она повернулась и быстро пошла обратно, высматривая Павлову.

Николаенко не остановил ее, не схватил за руку и даже не окликнул. Она обернулась, только дойдя до перекрестка. Николаенко нигде не было видно, и Элеонора на секунду понадеялась, что ей просто померещился этот странный и страшный разговор.

* * *

Мура вышла на улицу как пьяная, как после боя, когда не сразу верится, что все кончилось, а ты жива.

Хотелось выпить, и Элеоноре Сергеевне, кажется, тоже. Вид у нее во всяком случае был странный.

– Вы будто призрака увидели, – сказала Мура, взяв ее под руку, а Элеонора кивнула рассеянно, а потом улыбнулась так радостно, что сразу помолодела лет на десять.

Кажется, им обеим надо было немного успокоиться, прежде чем возвращаться домой.

Мура отвела Элеонору к себе в кабинет и достала из шкафа бутылку настоящего коньяка, которую уже несколько лет хранила для самого особого случая.

– Пора, – сказала она, выкручивая пробку.

Рюмки нашлись пузатые и пыльные, но сил идти мыть не было, и Мура, понадеявшись на дезинфицирующую силу коньяка, просто протерла их салфеткой.

– Вы, наверное, дали подписку о неразглашении? – спросила Элеонора осторожно.

Мура чокнулась с ней, опрокинула коньяк в себя, как водку, и выдохнула:

– Естественно. Тайна следствия. Кругом тайны. Тайны и враги, враги и тайны.

– Да уж. – Элеонора пригубила. – Какой прекрасный коньяк, Мария Степановна.

– Еще по одной? Закусывать только нечем.

– Поддерживаю, – улыбнулась Элеонора, – но мне освежите самую чуточку. Надежда Трофимовна и так пересиживает с Сонечкой, а если еще я явлюсь домой под градусом, боюсь, она совсем откажется к нам ходить.

Мура капнула ей немножко в почти полную рюмку, да и себе налила на донышко.

Только они молча, без тоста, чокнулись, как в дверь робко постучали.

Элеонора с Мурой переглянулись. Они никого не ждали. Мура потянулась было спрятать бутылку, но тут же махнула рукой. Кто бы ни стоял за дверью, а ей стыдиться нечего.

На пороге показался Лазарь Аронович, как всегда медленно, сначала глаза, потом нос, потом весь целиком.

– Простите, я, кажется, помешал, – сказал он, не решаясь войти, – но сестры передали, что вы хотели меня видеть.

Мура кивнула. Она уходила отсюда навсегда, жгуче жалея, что не успела повидаться с Гуревичем и сказать, что любит его. А теперь вернулась, и, получается, хорошо, что не успела.

– Как только размылся, сразу побежал к вам. – Он нерешительно вошел и мягко прикрыл за собой дверь. – Но застал только запертый кабинет. Пошел домой, но подумал, вдруг что-то срочное, и решил все же вернуться.

– И, как видите, не ошиблись, – улыбнулась Элеонора.

– Вижу. А вы, случайно, не для этого меня приглашали, Мария Степановна? – Гуревич кивнул на бутылку коньяка.

– Можно и так сказать. – Мура указала ему на стул, а сама заглянула в шкаф. Рюмок больше не было, и она поставила перед Гуревичем кружку, из которой всегда пила чай.

Вспомнилось поверье, что пить из чужой посуды – узнать чужие мысли, и Мура подумала, что, если бы оно оказалось правдой, ничего страшного и даже хорошо.

Она встала, прошлась по кабинету, выглянула в приемную и, убедившись, что там никого нет, плотно закрыла дверь. Села рядом с Элеонорой, и они все трое сдвинули головы, как заговорщики. Почти шепотом Мура рассказала, что следователь, похоже, вызвал ее просто для галочки. Вопросы были самые стандартные, и на них были даны стандартные же ответы, что Антипова никогда не примыкала к оппозиции и вообще никак не давала поводов заподозрить в себе врага. О Гуревиче и Воинове не было и речи, больше того, тема убийства Кирова вообще не поднималась. Естественно, следователь не посвящал свидетельницу в детали дела, но разговаривал вполне доброжелательно, называл товарищем, а не гражданкой.

– А мы с вами повязаны, – подытожила Мура, – вы болтали черт-те что, а я вас покрывала. Поэтому думаю, что на текущий момент, если меня не тронули, то за вас с Константином Георгиевичем вряд ли возьмутся. Конкретно по этому делу, я имею в виду, ничего больше.

– Была б спина, будет и вина, – вздохнул Гуревич, – вы уж простите, Мария Степановна, что мы с Воиновым доставили вам столько волнений и хлопот, но кто ж знал, что так развернется…

– Теперь знайте и держите рот на замке! – отрезала Мура. – Если в этот раз обошлось…

– Да ничего не обошлось, Мария Степановна! – перебила Элеонора. – Все только начинается. Даже если Елену Егоровну взяли по другому делу, то она, простите, не тот человек, чтобы выручать товарищей, а с точностью до наоборот. Не хочу клеветать на несчастную женщину и желаю ей поскорее выйти на свободу, но боюсь, что компромат польется из нее как из рога изобилия. Если бы я верила, что это поможет, я бы и вправду уехала.

– Куда? – усмехнулся Гуревич. –  За границу не выпускают, а здесь найдут под любым кустом.

– Ладно, – Элеонора поднялась, – что гадать? Сегодня не посадили, и слава богу, еще один день впереди есть.

Гуревич с Мурой встали вслед за нею.

Вышли на улицу, и рядом с ними обоими Мура вдруг почувствовала себя такой молодой и радостной, как, наверное, никогда и не была в настоящей молодости.

Лазарь Аронович довел их до самого дома. Элеонора поспешила наверх, а Мура замешкалась на крыльце.

– Простите меня, Мария Степановна, – сказал Гуревич.

– Не берите в голову, – отмахнулась она, – доносчик не знает мук творчества, всегда найдет для своих произведений и тему, и слова. Вы бы с Воиновым промолчали, так наша доблестная Елена Егоровна прицепилась бы к кому-то другому.

– Я не об этом. Простите, что звал вас с собой.

Мура промолчала.

– Простите, – повторил Лазарь