Сестра молчания - Мария Владимировна Воронова

– Не перемрет. Аппендэктомия – это такая операция, которую обязан уметь делать врач любой специальности.

– Подумайте, Константин Георгиевич, поразмыслите еще.

Он невесело усмехнулся:

– Так трудно поверить, Мария Степановна, что мы с вами воевали именно за это.

– Тогда были настоящие враги, и мы сходились с ними лицом к лицу.

– Я не сходился, Мария Степановна, – сказал Воинов, – я же врач. Я даже врагами-то их особенно не считал.

– Белогвардейцев?

– Ну да. И немцев тоже. Для меня все люди одинаковые.

Мура поежилась:

– Ну не скажите…

– Одинаковые, уж поверьте старому хирургу. Наверное, мне просто было немного легче понять это, чем другим, потому что я подкидыш и не знаю, кто я и откуда. Может быть, русский, может, еврей, может, немец, теперь уж никогда не узнать, и всегда есть риск, что моими врагами окажутся мои соплеменники.

– Но какая разница, кто вы по национальности, если вы давали присягу своей стране?

– Конечно, Мария Степановна, вы правы. Россия – моя родина, и я обязан ее защищать, но ненавидеть, например, евреев я абсолютно не обязан, потому что в любую секунду могу оказаться одним из них. Или я начну вопить на всех углах, что немцы скупые и тупые солдафоны, а тут появится нотариус с известием, что моя настоящая фамилия Миллер. И как я буду выглядеть тогда? – Он засмеялся. – Нет, для меня все люди равны, все одинаковы, все имеют право жить так же, как и я. То же самое и с вашей хваленой классовой борьбой. Меня вырастили представители всех классов и сословий. Богатые жертвовали на дом призрения, где я рос, потом на мое образование, бедняки ухаживали за мной, интеллигенция в лице Петра Ивановича наставляла меня в профессии. Все помогали мне стать тем, кем я стал, так что непонятно, кого я должен ненавидеть.

– При царе с миллионами людей поступали несправедливо, – сказала Мура, – а вам просто повезло, Константин Георгиевич.

Он кивнул и крикнул детям, чтобы не раскачивали Соню так сильно.

Девочка снова захохотала, и смех ее, казалось, полетел в самое небо.

Мура с Воиновым, не сговариваясь, посмотрели ввысь. Там, в уже осенней бархатной тьме лежал Млечный Путь, который редко когда можно увидеть в Ленинграде.

Одни звезды сияли крупные, как вишни, другие сливались в облака, и Мура замерла перед этим вечным величием.

– Знаете, Мария Степановна, – тихо сказал Воинов, – когда я вспоминаю, что мы летим на крохотном шарике в вечной пустоте, защищенные от нее только легким облачком газа, мне не хочется никого убивать, а хочется видеть в людях не врагов, а товарищей по нашему опасному путешествию.

Дети стали снимать Сонечку с качелей, и Мура на всякий случай подошла ближе, подстраховать, но Петр Константинович с Ниной управились ловко, как заправские няньки.

«Нина, наверное, хочет братика или сестричку, – улыбнулась Мура, – да и я бы не отказалась… Если бы только выйти замуж за Гуревича… Но что мечтать о счастье, когда не знаешь, будешь ли завтра жива!»

– Пойдемте домой, Мария Степановна, – мягко окликнул ее Воинов, – уже поздно.

– Да, – сказала Мура, наклоняясь и прижимая к своим щекам крохотные ручки Сонечки, чтобы согреть, – поздно.

* * *

Начался учебный год. Как Катя и думала, ее возвращение в институт прошло совершенно незамеченным. Третий и четвертый курсы почти не пересекались из-за разных расписаний, так что Катя довольно редко видела своих бывших товарищей по учебе, а когда они все-таки встречались, то здоровались равнодушно, без радости, но и без особого презрения. Преподаватели никак не давали понять, что помнят Екатерину Стенбок как Катеньку Холоденко, и это было хорошо. Плохо было другое – Тамару Петровну Холоденко тоже, казалось, никто не помнит. На кафедре, где она проработала всю жизнь, не осталось никаких следов доцента Холоденко. Ни фотографий, ни статей, ни методичек – все это было убрано со стендов. Ученики Тамары Петровны бывали в доме и прекрасно знали ее внучатую племянницу, и в прежние времена радостно приветствовали, порой даже с оттенком флирта, так что юной Кате становилось слегка не по себе. Теперь они не здоровались первые, а в ответ на Катино приветствие холодно кивали, как незнакомой студентке.

Что ж, Катя на них не обижалась. Единственным человеком, оказавшим ей теплый прием, оказался, как это ни странно, профессор Бесенков. Увидев Катю на территории института, он на всех парусах ринулся к ней с криком: «Катенька, как я рад вас видеть! А как поживает дражайшая Тамара Петровна?»

Катя отвечала на крепкое рукопожатие могучей профессорской руки, выслушивала поздравления с возвращением на студенческую скамью, и ей делалось невыносимо стыдно, что они с Таточкой, мягко говоря, недолюбливали этого человека и считали его виновником своих бед. Это казалось очень логичным, ведь их вычистили сразу после того, как Таточка разнесла в пух и прах новый учебник Бесенкова, но, видимо, все-таки post hoc ergo propter hoc не всегда ergo.

В самом деле, если бы Бесенков устроил их опалу, зачем бы он сейчас бросился к Кате как к родной?

– Обращайтесь ко мне запросто, Катенька, не стесняйтесь. – С этими словами Бесенков последний раз встряхнул ее руку и величаво проследовал по своим профессорским делам.

Катя долго смотрела ему вслед, улыбаясь. Давненько она не встречала обычной человеческой приветливости.

Теперь следовало как-то искупить, что они долго думали про Бесенкова плохо. Да, он по-прежнему тупой как валенок, тут двух мнений быть не может, но получается, что тупой человек совершенно не значит плохой человек. Просто его легче запутать.

Катя немножко боялась, что на работе примут ее студенчество в штыки, ведь старшей придется подстраивать график дежурств под ее расписание, и зачем такие сложности ради сестры, которая через три года получит диплом и уйдет из оперблока. Однако обошлось. Старшая сказала, что видеть, как молодежь тянется к знаниям, всегда приятно, а если Катя возьмет себе преимущественно ночные смены, то пожилые сестры будут очень довольны, ибо чем старше человек, тем больше ему нравится безмятежно проводить ночи в собственной постельке.

Вера Малышева радовалась за Катю, как за себя самое, хоть и лишалась на какое-то время помощницы. Первого сентября Катя пригласила ее в гости, и они очень мило посидели с бутылочкой вина. Немножко посмеялись, чуть-чуть всплакнули о том, что у обеих первая любовь не стала счастливой, но быстро вспомнили, что молоды, жизнь продолжается и многое в ней еще произойдет, и хорошее и плохое.

Катя чувствовала, что Верочка могла бы стать для нее первой в жизни настоящей задушевной подругой, с которой не