Сестра молчания - Мария Владимировна Воронова

– Пройдемся. – Он не спеша повлек ее в сторону Невы.

Элеонора покорно следовала за ним, еле держась на ногах от страха и оттого, что со стороны они выглядят гуляющей парочкой.

– Так что, милочка? Я, главное, смотрю, ба, знакомое лицо! Надо узнать, уж не по мою ли душу?

– А вы меня помните? – спросила она глупо.

– Такую сладкую бабенку как забудешь. – Когда Николаенко смеялся, усы топорщились, а вокруг глаз собирались симпатичные гусиные лапки. Человек как человек, даже и хороший. Дети, наверное, есть, жена.

Он уводил ее все дальше от подъезда Большого дома, и страх перед тем, что если Павлова выйдет, то подумает, что Элеонора струсила и сбежала, почему-то оказался сильнее страха перед этим человеком.

«Это вообще не понятно, почему я должна его бояться! Он надругался надо мной, это ему должно быть страшно и стыдно, а не мне!»

И все-таки рядом с Николаенко ей было и страшно, и стыдно. Пришлось сделать огромное усилие над собой, чтобы остановиться и вырвать у него свою руку.

– Что вам угодно? – процедила она. – Говорите и разойдемся.

– О, какое обхождение, мадам! Ничего мне от тебя не угодно, успокойся. Это ты зачем приперлась на меня заявлять?

– Ничего подобного.

Николаенко снова засмеялся, взял ее за руку и подвел к парапету набережной. Они встали рядышком, будто влюбленные или близкие друзья.

– А что ж ты толчешься здесь тогда? – спросил он негромко. – Я в прокуратуре тебя когда увидел, думаю, она – не она, узнала – не узнала, да и ладно. Пусть идет себе с миром.

«Это очень странное общество, где насильник прощает свою жертву, как будто так и нужно», – подумалось Элеоноре. Голова была ясная и спокойная, как будто все это происходило сейчас не с нею. Щурясь от солнца, она посмотрела Николаенко прямо в лицо. Странное дело, когда она видела его за работой, это был человек как человек, даже симпатичный. Она бы, наверное, и не узнала его никогда, если бы не волна мертвящего страха, окатывающая ее рядом с ним. Подсознание сразу поняло, кто перед ней, а сознание сопротивлялось, не хотело вызывать к жизни похороненные в глубинах памяти темные страницы. В общем, Николаенко был человек как человек, но сейчас лицо его так исказилось надменной гримасой, что смотреть было больно. У людей не должно быть таких лиц.

– Зря ты, дорогуша моя, не угомонишься, ой, зря…

– Успокойтесь, пожалуйста, я тут по другому поводу.

– Ну да, где еще гулять-то, как не под нашими окнами? – Николаенко рассмеялся, произнося раздельно каждое «ха», будто на сцене. – Смотрю, главное, кто это тут у нас круги нарезает? Что, кишка тонка на сотрудника органов заявлять? И хочется и колется?

– Повторяю, я тут по своим делам, никак с вами не связанным, – сказала Элеонора, – это просто неприятное совпадение, что мы с вами встретились дважды, вот и все. Вы лучше меня знаете, что в эти двери ни один ленинградец по доброй воле не войдет.

– Ну гляди… Учти, милочка, ты ничего не докажешь. А вот я могу кое-что о тебе рассказать, что людям не понравится.

– Что же?

– Тебя, моя дорогая, должны были по всем законам расстрелять, но ты спала с самим Гаркушей, причем абсолютно добровольно, и он тебя за это отпустил, хотя не имел никакого права.

– Это неправда, – зачем-то сказала Элеонора, – и Гаркуша это подтвердит.

Несмотря на весь абсурдный ужас ситуации, она была рада узнать фамилию своего спасителя и произнести ее вслух.

– Да что ты? Гаркуша враг, ему веры нет. А ты не только враг, но и шлюха, со всеми подряд валялась ради спасения жизни. Вот настоящая правда!

Элеонора онемела. Пожалуй, впервые в жизни она сталкивалась с ложью, которая называлась правдой, даже не пытаясь маскироваться под нее.

Ложь назначалась правдой по праву сильного.

– Так ты хочешь, – спросил Николаенко спокойно, – чтобы мы твое старое дело подняли? Ишь, контра, ускользнула от пролетарского возмездия, затаилась, а теперь вылезла и давай, пошла клеветать на органы! От какого центра ты такое задание получила? Кто руководитель твоей организации? Мы всю вашу кодлу выведем на чистую воду, не сомневайся!

– Ну что вы, какие сомнения!

Николаенко хмыкнул:

– Нет, вздумала она тут правду искать через пятнадцать лет! Так я быстро тебе ее найду!

Он смотрел на Элеонору, оскалившись. Симпатичные гусиные лапки вокруг глаз куда-то пропали, глаза были тускло и непроницаемо черны. Элеонора поняла, он хочет не просто напугать ее, чтобы она забыла сюда дорогу, но и насладиться ее унижением. Чтобы она умоляла, желательно со слезами, раз уж они находятся на улице и валяться у него в ногах, не привлекая внимания прохожих, не получится.

– Не в моих правилах доносить, даже на такого негодяя, как вы, – отчеканила она, – а вы делайте что хотите. Поднимайте старое дело, рисуйте новое, запретить я вам не могу, а просить – слишком много чести.

Он прищурился – то ли от ее слов, то ли от солнца:

– А ты у нас святая получаешься? Церковница-богомолка? Или в толстовцы записалась?

И тут Элеоноре стало так легко, будто с плеч сняли набитый камнями мешок, который она так привыкла таскать, что уже и не замечала его веса. Она вдруг поняла, почему этот человек не забыл ее. Не потому, что когда-то изнасиловал, а потому, что она тогда не стала писать на него заявление и заступилась за него перед Гаркушей (ах, как хорошо, что она теперь знает фамилию своего спасителя), который хотел насильников расстрелять. Она тогда упросила этого не делать, а Николаенко, бедняга, видно, не сумел даже понять, почему она так поступила, и, наверное, порой ему становилось горько и противно, что жив он до сих пор только потому, что какая-то бывшая княжна его пожалела. Ведь жалость, черт возьми, унижает человека, как сказал великий пролетарский писатель, а Николаенко не хотел быть униженным. Именно поэтому ему сейчас необходимо было унизить ее как можно сильнее, подавить, показать, что он – сила и могущество, а она пыль под его ногами.

Только за монументальной стеной лжи скрывается не сила и могущество. Там слабое существо, измученное жутким липким страхом и завистью к людям, которые этого страха не знают.

Элеонора всегда винила себя. Недостаточно скромна и незаметна была в камере, недостаточно яростно сопротивлялась… Между тем для нормального мужчины нужно только слово «нет», и его она произнесла, а когда оно не сработало, билась до последнего. Но руки