Лето Лунных лебедей. Всё лучшее на «Л» - Ида Мартин
– Как так с чего? – Анна Андреевна нахмурилась. – Неужто не знаешь?
– Понятия не имею. Мы с Олей не дружим.
– Ладно. Тогда скажу так: я очень уважаю твою маму. Она прекрасная, интеллигентная и образованная женщина. Умница и красавица. И тебя я знаю вот с такого возраста. – Она поводила ладонью на уровне стола. – И ты мне тоже очень нравишься. Прошу, отнесись к моим словам с пониманием. Я ни в коем случае не собираюсь тебя обидеть, но хочу предостеречь.
– Не знаю, что Оля вам наплела, но имейте в виду, что я считаю её социально опасной и психически неуравновешенной. Взять хотя бы то, что она напала на мою маму. Возле «Нашей лавки», при людях! У меня и свидетели есть, если что.
– Подожди, подожди, – Анна Андреевна немного смягчилась. – Я и не думаю тебя ни в чём обвинять. Хочу лишь объяснить, что такие мальчики, как Лёша, – это большая проблема. Сам по себе он, конечно, парень неплохой, добряк и балагур, как его отец, но природа наградила его смазливой внешностью и слишком хорошо подвешенным языком, а это для мужчины подобно заводскому браку. Он может ещё ничего не сделать, но уже будет виноват. Понимаешь, что я хочу сказать?
– Оля всё врёт, – упрямо сказала я.
– Просто поверь старому мудрому человеку. Не надо быть святой, чтобы не вляпаться. Надо быть трезвой. Я никого не осуждаю, боже упаси. И не утверждаю, что Лёша плохой. Я его помню совсем мальчишкой, он всегда был светлый. И помню, как вы с ним дружили и вечно бегали по улицам друг за дружкой. Но вы уже не маленькие, Варь. Ты должна понять одну простую вещь. Лёша больше не просто твой весёлый сосед, а вечный источник неприятностей, за которым всегда тянется дым. Вроде ничего не горит, но где-то точно остался пепел. У таких, как он, проблемы заводятся, даже когда они мирно спят в своих постелях… Конечно, будут придумывать: с кем он, где он, кто ему что показал или, извините, разрешил потрогать.
– Зачем вы мне всё это говорите? – не выдержала я.
– Затем, что я слишком стара, чтобы наблюдать одну и ту же пьесу, только в новом составе. Ты заслуживаешь роли главной героини, а не статистки в дешёвом реалити-шоу, где каждая с силиконом и айфоном считает своим долгом побороться за «того самого красавчика». Ты же понимаешь, какие сейчас разговоры ходят? После истории с твоей мамой весь СНТ шепчется. Да. Я тоже в курсе. Девочки, Катя и Гавриленко, на неё подписаны. Я очень уважаю Елену Аркадьевну и категорически не допускаю подобной глупости с её стороны, однако, если даже такой умный, тонкий человек, психолог, попадает в такую щекотливую ситуацию, то что уж говорить о тебе. Мама, ты и все его другие девчонки… в том числе и Оля, и разведёнка эта с участка Семёнова, с которой, если ты не в курсе, он шашни крутит, да мало ли ещё кто – вы все лишь жертвы обстоятельств. Однако люди смотрят. Люди обсуждают. И очень быстро делают выводы. Репутацию потерять – раз плюнуть.
– Анна Андреевна, вы меня простите, но мама мне дала другой совет, – внутри меня всё клокотало, но внешне я продолжала оставаться совершенно спокойной.
Так иногда бывало: чем сильнее полыхало внутри, тем равнодушнее я казалась. Защитная особенность психики, а не усилие воли.
– И какой же?
– Она сказала: «Семнадцать лет бывает раз в жизни».
Рот Анны Андреевны потрясённо приоткрылся.
– И что это значит?
– Это значит, что, при всём уважении к вам и вашему мнению, а также к маминым многочисленным советам, я считаю, что вы обе заблуждаетесь.
– Вот как? – Лицо Анны Андреевны выражало возмущение и любопытство одновременно. – И как же, по-твоему, правильно?
– По-моему, правильно не давать советы человеку, о котором вы ничего не знаете. Спасибо за чай, я пойду.
Анна Андреевна разочарованно вздохнула, но ей хватило ума не продолжать эту тему дальше.
– Вообще-то, я позвала тебя не только для этого разговора. Загляни, пожалуйста, в мастерскую к Павлу, он тебе кое-что передаст. И да, насчёт Оли не волнуйся, сегодня за ней приедет отец и увезёт в Москву.
Мастерская Павла находилась в подвале. Узкая деревянная дверь скрипнула, впуская меня в прохладу, пропитанную запахом краски, старого дерева и застоявшегося табака. Сквозь окна под потолком сюда пробивался рассеянный свет пасмурного дня. Возле бетонной неотделанной внешней стены высилась куча мольбертов. На полу стояли банки с растворителями, тряпками и кистями.
Сам Павел сидел на низком табурете, окружённый кипой картонных папок, и разглядывал альбомный лист с акварелью. На полу вокруг него были раскиданы наброски незаконченных рисунков.
– Здравствуйте, – сказала я. – Ваша мама сказала, что вы мне что-то должны передать.
– А, привет! – рассеянно вскинулся Павел. – Да. Сейчас.
Он был невысокий, пухленький и темноволосый. Совсем не похожий на типичного художника.
Встав с табурета, Павел прошёл в самый тёмный угол подвала, наклонился и что-то поднял, а когда приблизился, я ахнула. На руках у него сидела Муся.
– Муся! – обрадованно воскликнула я. – Откуда она у вас?
– Катя принесла. Говорит, Оля её у Криворотовых стащила, просила тебе передать, если зайдёшь.
– Вот ведь… Оля! – У меня не нашлось подходящих слов для неё, и я снова разозлилась. – Спасибо большое!
Чмокнув Мусю в лоб, я прижала её к себе и направилась к выходу. Однако неожиданно взгляд упал на один из скособоченных мольбертов. На нём был закреплён рисунок, выполненный углём: два парящих среди облаков лебедя. Обе птицы выглядели такими живыми, что казалось: стоит моргнуть – и они вспорхнут.
– Это те самые Лунные лебеди? – Я остановилась перед рисунком.
– Где? А, да. Они.
Когда Павел подошёл посмотреть, что я разглядываю, моё внимание тут же привлек небольшой карандашный рисунок, который он держал в руках. То был портрет маленькой девочки, до боли напоминавшей ту самую неуловимую Маугли.
– А это что? – Я кивнула на портрет.
– Просто рисунок. Ничего особенного, – Павел убрал листок за спину. – Это неудачная работа.
– А можно посмотреть?
– Нет, – его маленькие тёмные глаза уставились на меня с недовольством. – Это не для публики.
– Ладно. Ещё раз спасибо за Мусю. – Я ещё не совсем понимала, что собираюсь предпринять, но вид у Павла явно был подозрительный, а от его бетонного подвала вновь повеяло тревогой, с которой всё началось.
По дороге назад я корила себя за то, что совсем позабыла о девочке в розовом, как если бы выяснила, что с ней всё хорошо, и успокоилась. Но я повела себя как
