Сестра молчания - Мария Владимировна Воронова

Телефон продолжал звонить. Поудобнее перехватив Соню, Элеонора свободной рукой подняла панамку.

Вдруг Павлова метнулась из кухни, как пантера, только фартук мелькнул парусом, и схватила трубку с таким радостным оживлением на лице, что Элеоноре сделалось неловко.

– Да, слушаю… Да, это я… – Павлова кивала, и лицо гасло, отмирало.

Свободная рука соседки на секунду сжалась в кулак и тут же бессильно повисла. Элеоноре показалось, что Павлова сейчас упадет в обморок, и она растерялась, что с Сонечкой на руках никак не сможет ей помочь. Посадить ребенка в коридоре было некуда, но Мария Степановна устояла на ногах.

Элеонора замешкалась в дверях. Хороший тон требовал идти как ни в чем не бывало, не обращая внимания на случайно подслушанный чужой телефонный разговор, но разве можно оставить человека, у которого только что выбили почву из-под ног?

– Что-то случилось? – спросила она, когда Павлова положила трубку на рычаги.

Та пожала плечами. Из кухни потянуло горелым.

Быстро передав Соню Марии Степановне, Элеонора подбежала к ее примусу, перемешала картошку на сковороде и прикрутила огонь. Вдруг ее замутило от запаха керосина и горелой картошки. «Травит где-то или бутыль забыли закрыть?» Времени выяснять не было, она широко раскрыла форточку и забрала Соню у Павловой, которая так и стояла возле телефона.

– Что случилось? – повторила Элеонора.

– Возможно, ничего. Скорее всего, ничего.

– Но вы так взволнованы… Простите, если лезу не в свое дело.

– Думаю, что все нормально, – голос у Марии Степановны был как у автомата, – идите на улицу, а то ребенок вспотеет и простудится. Вечером поговорим, если вы не против.

Она осторожно постучала к Элеоноре в десятом часу, когда та уже уложила Сонечку. Петр Константинович сидел за столом и решал задачки по математике, которые ему задали на лето и о которых он, как выяснилось, совершенно забыл.

Помощь Нины была с негодованием отвергнута, и ребенок страдал, но не сдавался. Хмурился, супил брови, стискивал голову ладонями и даже постанывал от усилий. Верный Полкан лежал, положив голову возле ног хозяина, сочувственно вздыхал и постукивал хвостом, как бы намекая, что обязательно помог бы, если бы только знал предмет.

Через плечо сына заглянув в тетрадку, Элеонора поняла, что ее математические познания примерно равны Полкановым, нечего даже и пытаться. И вообще лучше пусть Петр Константинович не решит эту задачу, зато хорошенько над ней подумает и тем самым разовьет свои мозги, чем получит готовый ответ.

Она осторожно поцеловала сына в макушку, поставила под его правую руку блюдечко с леденцами и выскользнула из комнаты.

Павлова повела ее в бельевую, которая постепенно становилась в квартире чем-то вроде исповедальни.

Там они почти потерялись среди мокрых Павловских простыней.

Мария Степановна достала папиросы и каким-то очень мужским жестом протянула Элеоноре раскрытую коробочку.

– Нет, спасибо, – Элеонора покачала головой, – Костя против того, чтобы я курила. Говорит, очень вредно для легких и сосудов.

– А я с вашего разрешения… – Павлова задымила, по-солдатски примяв мундштук. – Хотя мне тоже привыкать не с руки, ибо в тюрьме наверняка с этим делом будут перебои. Меня назавтра вызывают в Большой дом.

Элеонора машинально покосилась на дверь.

– Да-да, – усмехнулась Мария Степановна, – надеюсь, что поговорят и отпустят. Товарищей по ячейке Антиповой вызывали – и обошлось. И у меня, думаю, обойдется.

– Хотели бы взять, так пришли бы и забрали, – поддакнула Элеонора, хотя вовсе не была в этом уверена.

– Вот именно! Что ж я, совсем уж невелика птица, что за мной даже воронок не пришлют. Отпустят, отпустят, не сомневаюсь даже, но теплые вещи на всякий случай возьму. Отец, кстати, всегда на случай ареста держал под кроватью собранный мешок. Там такие у него шикарные валенки припасены были…

– И что же?

– Представьте себе, не посадили. А валенки моль сожрала, так он их никогда и не поносил. – Павлова поморщилась. – Что ж, придется мне перенимать отцовский опыт. На восемнадцатом году победившей революции.

– Знаете что, Мария Степановна, вы вещи лучше не берите.

– Да почему? Тут принцип простой, как в страховании жизни: лучше когда есть и не надо, чем когда надо, но нету. Если отпустят, так домой унесу, не устану.

– А вдруг они еще не решили, арестовать вас или нет? Вдруг сомневаются?

Павлова фыркнула:

– Думаете, они в чем-то сомневаются?

– Мало ли…

– Сидит энкавэдэшник, раздумывает, что же делать, арестовать меня – не арестовать, ногти все изгрыз в сомнениях, а тут хоп! Я с узлом, – засмеялась Павлова. – И он такой: а, ну раз она уже с вещами, то и отлично! Вопрос решен, зову конвой! Вы правы, психология!

– Я вообще-то из суеверия.

– Тоже аргумент.

– Мария Степановна, возьмите самое необходимое, то, что помещается в сумочку, а остальное дайте мне. Если вдруг вас не выпустят, я постараюсь вам передать.

Павлова поморщилась:

– Это же целая эпопея – отправлять вещи в тюрьму. Вон, вы на справку два рабочих дня убили, а тут вообще… С ума сойдете по очередям бегать.

Элеонора сказала, что пойдет завтра вместе с Павловой, и если станет ясно, что ее оставят в тюрьме, то попробует передать вещи через конвоира.

Павлова стала отнекиваться, убеждать, что прекрасно справится сама, но Элеонора напомнила про поход за справкой.

– Вы меня тогда поддержали, теперь я вас поддержу.

Павлова с досадой отмахнулась, мол, такими делами нечего считаться между хорошими людьми.

Элеонора вдруг подумала, как они выглядят со стороны: две женщины среди простыней, как под парусами, ждут сокрушительную волну, а хлопочут о житейских мелочах вроде теплых вещей. Смеются даже, будто это спасет.

– Товарищи по службе передавали мне продукты, когда я сидела, стало быть, за мной должок, – продолжала Элеонора, первый раз в жизни вспоминая самые мрачные страницы своей жизни без страха и тоски. – Это было в двадцатом году, и тогда я отделалась легким испугом, чека разобралась в моем деле и выпустила буквально сразу. Я даже испугаться не успела. Надеюсь, и с вами так же будет. То есть, тьфу-тьфу, просто поговорят с вами и сразу отпустят.

– Давайте-ка я чаю заварю, – сказала Павлова, – попьем с вами, пока можем.

* * *

Мура сидела за рабочим столом и подсчитывала, сколько у нее за полгода прибавилось членов, сколько кандидатов в члены. Она всегда находила что-то унизительное в этом подсчете партийного поголовья, но сегодня горько на душе было не поэтому.

Очень может быть, это ее последний день на свободе, а она проводит его в рутинных хлопотах, в мелких и никому не нужных делах. Наверное, это правильно, когда последний день похож на