В родном доме - Гарай Рахим

обстановке какую-то странность. Однако ясно чувствовалось, что эта странность здесь ненадолго, потому что Ирек, идущий в ногу со временем, и обстановка в доме Уркэй-эби совершенно не сочетались. Они не дополняли друг друга и не замещали недостатки друг друга. Поэтому казалось, что каждому из них чего-то не хватает. И, более того, в них начинала проглядывать какая-то некрасивость, а потому хотелось побыстрее развести их и смотреть на них порознь, выглядывая красоту в каждом по отдельности.

После завтрака Ирек обернул шею шерстяным шарфом, надел своё элегантное пальто, дорогую шапку, сунул ноги в ботинки с меховыми стельками. Затем вытащил из-под жёлтого дивана клетчатый чемодан. Тем временем и Уркэй-эби накинула на себя стёганый бешмет и пушистую серую шаль, которую ей привёз Ирек, нацепила галоши на красном подкладе. Открыв дверь, Ирек пропустил мать вперёд, сам пошёл следом. Дойдя до ворот, он потянулся к щеколде и увидел, что один из гвоздей сломан: щеколда висела на одном гвозде и смотрела носом в землю. Поставив чемодан на землю, Ирек вернулся в дом. Достал из ящика под печью молоток и длинный гвоздь, вышел к воротам и накрепко прибил щеколду к дубовому столбу.

Закончив работу, он, прощаясь, с улыбкой протянул матери руки, Уркэй-эби, улыбаясь в ответ, приняла большие руки сына в свои маленькие ладошки.

– Будь здорова, мама, как выпадет случай, ещё приеду, – сказал Ирек.

– Доброго пути тебе, сынок.

Ирек, помахивая чемоданом, направился в верхний конец деревни, к остановке автобуса, идущего в аэропорт. Уркэй-эби стояла у ворот, пока сын не скрылся за поворотом, а потом зашла в дом.

Тау-бабай

1

В пору моего босоногого детства я любил подолгу смотреть на эту гору. Она напоминала голову таинственного старика из сказок, которые рассказывала бабушка. Вон на её вершине местами растут белоснежные ковыли. Это – седые волосы Тау-бабая (деда-горы). Наверно, не случайно в нашей деревне ковыль называют «дедовыми волосами».

«Дедовы волосы» тихо колышутся под дуновением тихого ветра, – словно невидимая глазу огромная рука гладит волосы Тау-бабая.

Чуть ниже ковылей – полоса жёлтого песка. А это сросшиеся вместе густые жёлтые брови бабая. Односельчане берут оттуда песок, чтобы делать кирпичи, чистить самовары, оттирать добела некрашеные полы в домах. Поскольку на гору можно было подняться только по двум тропинкам, то и песок копают только в двух местах. Эти два песчаных раскопа казались мне глазными впадинами старика. И когда кто-то начинал копать песок, мне становилось жалко Тау-бабая.

Весной на горных склонах пощипывали травку гусята, скакали козлята, ягнята и босоногие мальцы вроде меня. Шум-гам, возня. Мне казалось, своими тёмными глазами из глубоких глазниц Тау-бабай незаметно наблюдает за нашими с козлятами весёлыми играми.

Ниже этих песчаных углублений из горы торчит огромный камень. Это – нос старика.

Но самое удивительное было не этот нос или глаза, или волосы, или брови старика. Главное было – его рот. А его рот – это родник Кара-чишма, бьющий у подножия горы. К роднику приделан жёлоб. По нему бежит, торопится вода. Рядом с родником пролегает широкая столбовая дорога. В летнюю жару усталые путники с удовольствием моются водой из нашего ручья. И каждый раз их руки и лица становятся чёрными, как у трубочиста.

Да, многие не знали, что из нашего родника Кара-чишма вместе с водой вытекают капли дегтя. Когда вода течёт по желобу, этих капель не видно. Потому что вода в роднике Кара-чишма очень быстрая.

Эти черёмухово-чёрные капли казались мне кровью Тау-бабая.

Противоположный конец жёлоба прикрыт. Родниковая вода утекает в отверстие в жёлобе, а чёрный деготь остаётся наверху. Колхозники собирают его и смазывают оси телег. Вот ведь какой милосердный Тау-бабай! Он своей кровью помогает людям!

А откуда здесь эти капли дёгтя? И почему они есть только в роднике Кара-чишма? Ведь ни в Сарпалы-чишма, ни в Яргыт-чишма их нет… Если бы вы видели, как дёготь растекается по поверхности воды! Даже в радуге, наверно, нет таких цветов. Подобно дорогому тонкому шёлку, который рвётся от одного дыхания, плёнка блестит, переливаясь тысячей оттенков. И красивое, и удивительное, и таинственное зрелище.

Все эти мысли роились в моей голове, когда я смотрел на Тау-бабая, испытывая разнообразные чувства – любовь вперемешку с жалостью.

2

Через несколько лет мы, босоногие, мокроносые шустрые мальчишки, стали серьёзными и умными пионерами. Летом вся пионерская дружина помогает в колхозе. Мы, мальчишки, встаём рано, запрягаем лошадей и целый день работаем, соревнуясь друг с другом. А Тау-бабай наблюдает за нами.

Подъезжая к роднику Кара-чишма, чтобы смазать колёса телег, мы, вспомнив былые деньки, иногда забываемся и играем, как прежде. В таких случаях, разумеется, нам доставалось от бригадира. От одного только его щелбана из глаз искры сыпались.

На колхозных работах самая нелюбимая у мальчишек – возить воду. Да и как иначе? Где-то кипит работа, старшие ребята возят сено, стараясь уместить копну на одну телегу, а ты, видите ли, вози им воду. Это же работа для малолеток! Вон, пусть четвероклассники её возят.

Как бы обидно и стыдно ни было, но, раз бригадир велел, в один из дней я тоже стал водовозом. Мне выдали самый неприглядный хомут и седёлку, самую старую телегу и лошадь – ленивую настолько, что хуже быка. Ничего не говоря, я, шмыгая носом, запряг лошадь, уже, наверно, в тысячу первый раз намочил и со злостью приклеил к макушке всё время падающую на лоб непослушную чёлку – «козлиную бороду», и пошёл работать. Наполнив бочку водой из родника Яргыт, я подъехал к Кара-чишма, набрал дёгтя в большое ведро, висевшее на телеге сзади, и отправился в поле. (Бригадир теперь велит смазывать телеги прямо в поле, к роднику нас не пускает, мол, мы там играем.)

Лошадь плелась еле-еле, словно черепаха. Старые колёса при каждом обороте беспрестанно стонали: шы-гыр-р, шы-гыр-р, тр-р-рудно, тр-р-рудно. Солнце припекало. Я злился даже на кузнечиков, стрекотавших по обочинам дороги.

По пыльной дороге навстречу мне шли двое парней. Оба были одеты в одинаковую одежду, на головах большие шляпы, похожие на колхозный казан, только не такие глубокие и не чёрные, а жёлтые. На них были зеленоватые гимнастёрки. Брючины узкие, почти как наш пионерский горн. Наверно, это городские парни. За спиной висят рюкзаки. На рюкзаках по восемь-девять карманов. А в руках блестящие молотки с длинной рукояткой. Один конец молотка загнут, как лемех плуга. Эх, такой молоток пригодился бы мне, чтобы сделать скворечник.

– О, пацан, привет! Очень пить хочется, дай воды, – сказали они, поравнявшись со