Акулы из стали. Соль, сталь и румб до Норда - Эдуард Анатольевич Овечкин

– Верю, что без замечаний! Только как приказ в газете вышел, а ты ужо дома! – объяснил дед Миша обществу. – Ну иди, что ли, обнимемся!

– А что ты скромно так? – поинтересовался мужичок в очочках. – Где аксельбанты и вот это вот все?

– Да я ему заранее сказал, чтоб меня не позорил! Я б ему эти аксельбанты засунул бы! – глухо ответил с Вовиной груди дед Миша.

– Дед! Я ж тебе это, подарок привез! – встрепенулся Вова и аккуратно вытащил из кабины картонную коробку, укутанную клейкой лентой и веревками. – Вот, дед, держи! Ты такого, небось, и не видал!

– Больно ты знаешь, чего я видал! Я такого, может, видал, что тебе и во сне не привидится!

– Ну хватит уже, – встряхнулась от любования сыном мама, – давайте в дом, стынет же все!

В дом проходили долго: пока все пожали Вове руку, похлопали по плечам и задали вопрос «Ну как там?», на небо уже начали высыпать первые звезды. Но и зайдя в дом, к пиршеству приступили не сразу: дед Миша долго ковырял ножом коробку под шепотки Вовы «аккуратней, дед, аккуратней, вещь хрупкая», а всем же невероятно интересно, ну что там притаранил Вова деду из Мурманской области прям такого, что оно хрупкое и требует бережного к себе отношения, – и что тот стол? Не видали, что ли, того самогона? Ну хочется его, понятно, но любопытство сильнее прочих пороков, и даже не спорьте. Наконец дед Миша перестал чертыхаться и вынул на свет содержимое. Все ахнули.

На деревянной доске был натуральный морской натюрморт с камнями, ракушками и мхом, а посредине доминировало над всем чудище, с виду похожее на паука, но размером с кошку. Чудище блестело лаком (им же и пахло) и, растопырив клешни, смотрело на мир крохотными черными бусинками с видом «да лучше бы вы меня, блядь, съели».

– Вот, – гордо сказал Вова, – камчатский краб. Сам ловил. И это еще маленький!

– Ты ж на северах служил вроде? – подозрительно прищурился дед Миша.

– Ну.

– Дык а как ты краба камчатского добыл? Свистишь, небось?

– Дед, ну слышишь, ну мало где они плавали! – вступилась мать.

– Не плавали, а ходили, ма. У нас, моряков, говорят «ходили»!

– Ишь ты, три года не было всего, а глянь ты, мать уже поправляет! Давайте к столу – остыло уж все!

За стол расселись по ранжиру: во главе дед с бабкой, по правую руку от них Петя, а по левую Вова и сразу за ним – Люся; остальные садились как придется. Рядом с Петей посадили Машу, дочку куркуля с единственного деревенского хутора, одноклассницу Вовы и его школьную любовь, у которой в деревне имелся статус Вовиной невесты. За последние три года Маша успела уехать в город, окончить медучилище, устроиться на завод и даже завести роман с чертежником лекального отдела, съехаться с ним жить в съемной квартире, разочароваться его мещанством и снобизмом, бросить все и вернуться в деревню поправить нервную систему дойкой коров и работой фельдшером в местном травмпункте. Но интернета тогда еще не было, и приключения ее были известны одному Вове, переписку с которым Маша вела регулярно, ничего не скрывая, – ну и пусть все думают, как хотят.

Дед Миша возмутился поставленной ему рюмкой и сказал, что в нос закапывать он не собирается, для чего ему эта мензурка и где его стакан.

Речи говорили по очереди, все радовались возвращению Вовы с флота и желали ему чем дальше, тем больше, обильнее и пошлее. Вова смущался на просьбы рассказать истории про свой героизм, смущался смотреть на Машу и смущался пить, хоть дед разрешил (теперь-то, сказал он, уже можно, уже мужик, а не глиста ленточная, раз отслужил и вон значков на груди чуть не больше, чем у деда медалей за всю войну).

Опрокинув три стопки, Вова расслабился, осмелел и развязал язык. Рассказал он (по строгому секрету!), что служил на атомной подводной лодке и был подводным диверсантом – специальным человеком, который отвечал за безопасность корабля в море и хоть и не самым главным во всем экипаже, но зависело-то все на самом деле от него. Деревенские охали и ахали в восхищении от того, какой смелый их земляк (в чем они, собственно, и не сомневались, и их деревня всегда славилась отчаюгами) и как он освобождал лодку от прилипания к грунту и заклинившего якоря, выйдя наружу через торпедный аппарат, и, отстреливаясь одной рукой от акул и вражеских шпионов, другой пилил якорную цепь или дробил камни в грунте. Дед Миша и Петя даже поспорили, чье это воспитание и личный пример взрастили в Вове такую бесшабашность. Вова их примирял и говорил, что там, на флоте, все такие, и он даже подумывает, не вернуться ли ему обратно, на контракт, потому как вот только что уехал – а уже щемит, как там без него, тяжело или очень тяжело, и не сильно ли пострадала обороноспособность страны в целом. В этом месте Люся заплакала, и разговоры про контракт пришлось свернуть до лучших времен.

Ели и пили вдоволь, расходиться никто не спешил, потому что ну что там дома – телевизор? Не видали, что ль, того телевизора? А моряк из их деревни первый был, и где еще такого наслушаешься, по телевизору-то ведь такого не расскажут – секретность, дело понятное.

Засобирались по домам далеко за полночь – небо уже начало светлеть, и лес сделался вовсе черным, пугающим случайных путников существом. Гости и собравшись не больно торопились, – толпились и договаривали разговоры.

– Вован, – подмигивали мужики, – ты Машку-то того… до дома проведи сходи, а то ночь на дворе.

– Ой, да ладно, ночь, – отмахивалась Маша, – кого я тут боюсь?

– Ну вдруг чудища какие? – не сдавались мужики. – Оно, знаешь, как бывает в лесу-то ночью: пошел человек – и нет человека, только клочок хустки на лещине и найдут. Бывало такое, да-а-а.

– Страшнее черного дембеля чудища нет, – отрезал разговоры изрядно захмелевший Вова.

– А что за зверь такой? Негр, что ли, какой? Откудова им в наших краях взяться?

– Да сами вы негры, эх, темнота!

– Ну дык расскажи, чо!

– История давняя, тем более что с любовью связана. Так, с кондачка, и не расскажешь… Потом уж как-нибудь. Да и ночью нельзя, а то призовем, неровен час!

Но Машу провожать пошел.

По деревне шли молча. В домах то тут, то там зажигались и быстро гасли огни, лениво брехали собаки – и они вроде как были одни, а вроде бы и нет, и каждый ждал, когда