Акулы из стали. Соль, сталь и румб до Норда - Эдуард Анатольевич Овечкин

– Ну что, старпом, готовы?

– Готовее всех готовых, тащ контр-адмирал!

– Проверим, проверим! Интендант – перчатки!

Отсеку к пятнадцатому старпом сообразил, что забыл лично проверить, убрали ли говно в тринадцатом и, подмигнув помощнику, мол, давай тут сам, ускользнул на другой борт.

Личный состав тринадцатого отсека дружно толпился у люка, ведущего в трюм, и аврально думал, что же ему сейчас делать: завещания-то были написаны не у всех.

– Стрельников! – свесился со второй палубы старпом. – Приказание мое исполнил?

– Тащ капитан второго ранга… какое из?

– Про говно.

– Про говно… тут… как бы это сказать… неувязочка вышла…

– Ясно. Фрондер хренов. Срочно что-то придумывай! Срочно! А потом я уж тебя!

– Старпом! – пробасил сверху командир дивизии. – Да не так уж у тебя все плохо, чтоб кверху жопой меня встречать! Что там у вас?

И командир дивизии, отсекая все шансы на спасение, спустился к лазу в трюм.

– Ну? – спросил он еще раз, посмотрев вместе со всеми вниз.

– Защелка сломалась на люке. Подклинивает что-то. Чиним! – выпалил Витя.

– Защелка?

И командир дивизии, известный своей святой верой в то, что любая матчасть чинится одной его волей и авторитетом, схватился за люк и захлопнул его. Подергал. Люк не открывался.

– Ну това-а-арищ контр-адмирал! – загундосил Витя, с трудом прикрывая так внезапно нахлынувшее счастье растерянным недовольством. – Ну чиним же, я же вам сказал, ну вот что теперь?

– Что теперь. Чините, епта, дальше! Старпом, проверял трюм?

– Так точно! Лучший трюм на корабле!

– Не врешь?

– Я? Вам? – И старпом сделал испуганные глаза.

– Ты. Мне.

– Как можно! Врать контр-адмиралу!

– Мой тебе совет, старпом: научись краснеть, когда показываешь возмущение. Тогда намного натуральнее будет. Ладно, пошли дальше, чего тут стоять. Сломали подводную лодку, упыри, на глазах у командира дивизии, ну ты подумай!

Смотр прошел, и этой фразы достаточно для его описания: прошел – и всё тут. Все же когда-нибудь проходит, и смотры флотского порядка в том числе.

– Стрельников! – На разборе итогов старпом уже был уставшим и поэтому без огонька. – Я еще не придумал, как тебя показательно наказать, и поэтому за свою наглость завтра на торжественном прохождении понесешь саблю!

– Да за что саблю-то? И что сразу саблю? У нас же штурман саблю носит и разведчик!

– А ты длиннее штурмана, вот и понесешь!

– Длиннее – это когда мы лежим, а если стоим, то выше!

– Ты сейчас до флага допиздишься, Стрельников!

– Серега, – решил вмешаться командир, – а чем он так провинился, чтоб прямо с саблей идти?

– Да развели там, в трюме, содом, понимаете, и геморрой! Ну дважды просил и один раз категорически приказывал: ну к смотру уберите! Нет! Полное игнорирование! Повезло просто, что люк у них заклинило, а то сейчас совсем не такие приятные беседы мы бы с вами вели!

– Ну ты подумай, какая неслыханная дерзость! Но заметь, Серега, везучие ведь, а? А что для подводника может быть важнее везения?

– Зарплата?

– Да что вы все о низком! За деньги – это же проституция, а у нас все по любви и от чистого сердца! Но саблю пусть несет, да, а то войдет в моду еще старпома не слушаться!

* * *

– Витя, – расспрашивали мы его потом, по пути домой, – что, правда случайно заклинило?

– Ну как сказать. Ее вообще не клинило, там случайно снизу старшина мой оказался и, когда комдив дверцу захлопнул, он отверточкой изнутри и поджал язычок. А для верности еще и повис на ручке. Так что тут плотно переплелись случайность, везение и наличие в трюме Феди. Все как мы планировали, в общем.

– Да ты, сука, опасен!

– Ну а что? Надо же куда-то таланты свои прикладывать!

* * *

На парад Витя явился под мухой. Красивый, в начищенной шинели, блестящих ботинках и ослепительно-белом кашне, но с выхлопом от улицы Ленинского комсомола и до улицы Колышкина.

– Как клинок офицеру подаешь, скотина! – рявкнул он на бербазовского прапорщика. – Обнажи оружие до половины да покажи, как начистил!

Прапорщик, моргая сытыми глазками, заметно опешил, но палаш из ножен достал.

– Ты что, не наточил его? А если черкесы на знамя нападут? Как я им головы сечь стану? А это что на перевязи? Скрепка вместо ниток? Да ты, милок, никак плетей захотел!

Повезло прапорщику, что издалека уже заорало в микрофон «…на одного линейного дистанции…» – Витя схватил палаш и, погрозив кулаком, побежал к знамени.

– Стрельников, – поморщился командир, – что за одеколон у тебя? Пшеничный? Столичный?

– Корабельный, тащ командир! Волновался вчера! Пришлось нивелировать нервную систему!

– Чего волновался?

– Ну как. Я, простой паренек из крестьянской семьи, – и возле знамени части идти! Не каждому, знаете ли, такая честь выпадает! Это же теперь… Э-э-эх, как три туза в прикупе! Письмо своим напишу – плакать станут от гордости всей деревней!

– Витя…

– Тащ командир…

– Ты только пройди сейчас ровно и без фокусов, ладно?

– Обижаете! Пять лет подготовки в инженерном училище, и все ради этого мыгановения! Ну как я могу подвести?

И не подвел. Морской офицер – он и под мухой, знаете ли, не подведет, и в этом его основное отличие от.

Да, я помню про многоточие в начале рассказа и дам вам совет, как нужно быть готовым к случайностям: как минимум всегда носить с собой нож, отвертку на минус, томик Станислава Ежи Леца (это можно в голове), жетон на метро и двухграммовый пакетик с сахаром.

Черный дембель

Опухшее осеннее солнце лениво скатывалось в дремучий лес. Косые лучи его пробивались через макушки сосен и елей и оранжевым с красным крыли крыши домов деревеньки, будто забытой кем-то между излучиной реки и лесом. Деревенька была разносортная, но в общем скорее бедная, чем зажиточная. Разномастные крыши домов, утыканные печными трубами, тянулись сначала дружной стайкой вдоль реки, потом круто заворачивали прочь от нее и рассыпались почти хаотично в разные стороны. Поодаль, в полях, виднелись коровники и свиноферма. Людей заметно не было, только у одного дома, крытого новыми шиферными листами, царила суета, и видно было, что чуть ли не все жители собрались тут. Да и в самом доме, если мы заглянем в него, видно будет, что готовятся к чему-то важному.

Дверь на улицу распахнута настежь и придавлена обломком кирпича, в крошечных сенях света нет (только тот, что пробивается из двери), а в огромном сундуке у задней от входа стены копошится женщина средних лет, разгребая руками соль и вытаскивая на свет