Акулы из стали. Соль, сталь и румб до Норда - Эдуард Анатольевич Овечкин

В большой комнате накрыт стол от дверей и до окна, мужики устанавливают вдоль него лавки и накрывают их половиками. А на столе том чего только нет! В центре стола печеные карпы пялятся белыми глазенками на жареного поросенка, утыканного со всех сторон зеленью, а от центра к краям идут грибы маринованные с черными горошинами перца и соленые с луком, квашеная капуста с клюквой, огурцы свежие и соленые, помидоры с блестящими бочками, буханки крупно нарезанного хлеба, дымящиеся блюда с картошкой, стопки с блинами пшеничными и картофельными, миски с холодцом, обильно укрытые толстым слоем белого жирка, пара жареных гусей, яблоки летние красные и осенние желтые, вязанки зеленого лука, графины с компотом, кольца домашней колбасы, которую то ли еще не успели, то ли просто забыли нарезать, банки с хреном и горчицей и граненые рюмочки на тоненьких ножках, которые говорят, что да, самогон тоже будет, просто еще из подпола не доставали. И это еще не все – из печи слышно веселое скворчание шкварок на сковородах. Свадьба, думаете вы? Погодите – давайте посмотрим внимательно да прислушаемся, о чем говорят.

Патриарх семьи, дед Миша, сидит у окна на табуретке и снимает последние пылинки с серого в рябчик пиджака, увешанного медалями и орденами.

– Люська! – кричит он в сени. – Де ты там? Хватит копошиться! Неси какой схватишь кусок да лезь за самогоном!

– Дед, ну что ты орешь? – Та самая женщина, которую мы видели в сенях, входит с пластом сала на сгибе руки.

– Знаю чо ору! На вас не ори, так будете тут до второго пришествия сиськи мять! Петька! Иди сало режь, без тебя лавки расставят! Люське за самогоном пора.

– Батя, так рано еще, нет?

Дед Миша стукнул кряжистой клюкой в пол.

– Петька, а ну-ка мне!

– Ладно, ладно, не кипятись, все успеем.

Петька, мужик лет за сорок, в брюках, заправленных в сапоги, и рубашке с закатанными рукавами и завязанной узлом под еще не крупным, но уже заметным животом, подмигнул Люське:

– Видала, батя опять за порядок взялся, ух и заживем теперь!

Перехватив сало, он плюхнул его на широкую, рельефно изрезанную доску, ухватил с приступка печи нож и, довольно улыбаясь в усищи, принялся ловко нарезать куски. Не крупные и не тонкие, а как раз такие, какие приятно брать в руку и тянуть в рот.

Люська, если присмотреться, тоже была чему-то необычайно рада и взволнована – глаза блестели и руки с ногами делали дела споро и ловко не только оттого, что дела те были рутинные, но и потому, что шли в охотку.

– А баба де моя?

– Курям давать пошла.

– Крикни – хай переодеваться идет! Не подохнут ее куры, как жрут в три горла, так все равно не несутся!

Дед Миша один во всей этой суете оставался строгим и серьезным – его явно заботило, чтоб все прошло именно на том уровне, который он запланировал, и без сучка и задоринки.

– Едут! Едут! – закричали со двора, и дед Миша, за ним Петя с Люсей, а потом уж все остальные потянулись на двор.

Кто едет? Где? А так вот же (и как они заметили раньше нас?) – из леса выкатился вслед за рокотом и лязгом помятый «газон» пятьдесят первой модели с ядовито-зеленой кабиной и надписью во весь борт «Перевозка пассажиров запрещена!». В кузове сидели несколько бабушек лет от пятидесяти до ста с остатками семечек и пирожков, что не успели продать на станции. Но не их же так встречают?

Общество во дворе заметно оживилось, запахло даже некоторой ажитацией, как если бы в деревню давно ждали и вот, наконец, прибыла какая-то знаменитость: Дэвид Гилмор, например, да не один, а в паре с Ричардом Блэкмором.

– Ну? Говорил я вам? – улыбался почти беззубым ртом дед Миша. – Рано, рано им все! А то я не знаю, когда поезд приходит!

«Газон» подкатил ко двору и, чихнув напоследок сизым облачком из выхлопной трубы, заглох, как так себе актер, который играет смерть, – внезапно и наповал.

Бабки сидели в кузове и выходить не торопились – ждали второго акта. Визгнула пассажирская дверь, и на землю спрыгнул высокий и стройный морячок – черный как Вельзевул и оттого еще больше красивый. Черные ослепительные ботинки, черные брюки клеш, расшитые несколько шире положенного, черный бушлат и черная бескозырка – ну чем вам не диавол? Только шеврон с шестеренкой и винтом на рукаве, ленточка бескозырки и погоны с якорями (что положены курсантам, но не матросам) и двумя золотыми лычками поперек выдавали в морячке жильца нашего с вами мира, а не потустороннюю силу. На ленточке горела надпись «Северный флот» (что говорило о том, что это все-таки матрос, а не курсант), и концы ее за спиной свисали до самой, простите, жопы. А от жопы вверх по концам карабкались:

– якорь;

– чайка;

– буквы «СФ»;

– памятник затопленным кораблям;

– дельфин;

– маяк;

– Северный (или Южный, но вверх ногами) полюс;

– белый медведь;

– акула, перекусывающая трезубец;

– подводная лодочка, торчащая из игривой волны.

Больше ничего на ленточках поместиться не могло: подводные лодки (слева и справа) перископами своими в аккурат упирались в узел на бескозырке.

Как вы уже поняли, матрос был красив и на клоуна совсем не похож. Несмотря на ленточки, якоря на погонах, лычки чуть шире положенных, белую подложку под шеврон на рукаве и широкие клеша, в мотошвейные войска записать его мы не можем – такие мелочи для дембеля в расчет не берутся.

Солнце, подыграв матросу, успело эффектно блеснуть якорями перед тем, как окончательно упасть в чащу, – и нарочно так не подстроишь.

– Вовочка! – спугнула повисшую тишину Люся. – Сынок! Вернулся!

И, заплакав, кинулась ему на шею. Петя (очевидно уже, что отец) шмыгнул носом, но эмоции дальше не пустил – мужик же, да и дед вон строго глядит.

– Мама, ну что ты, мама, ну не война же, – забубнил густо покрасневший Вова, – ну чего бы я не вернулся, ну в самом деле, ну перестань уже, ну люди же…

Мать с трудом отлипла от Вовы, но продолжала есть его глазами. Следующим обнял (коротко, но крепко) сына Петя, а потом уже к нему подступил дед Миша.

Передав бабке клюку и вытянувшись во фронт, дед Миша сурово приказал:

– Докладывай!

– Товарищ гвардии сержант! Старшина второй статьи Кузьмин после прохождения срочной службы прибыл! Без замечаний!

Вокруг зашушукались.

– Сам ты младший сержант! Старшина второй статьи я! – обернулся Вова к мужичку в очочках, переводившему бабкам с