Брошенцы - Аояма Нанаэ
Последние семь лет я была единственной бессменной слушательницей бесконечной болтовни Ватаи, так что слушать теперь рассказы других людей мне совсем не в тягость.
Но, откровенно говоря, хоть передо мной каждый раз новое лицо, меня не покидает ощущение, будто я все время слушаю одного и того же человека — коллективную Ватаю. Иногда меня просят высказать свое мнение, и тогда я представляю себе, что я — это она, и медленно говорю то, что, как мне кажется, она бы сказала. И тогда лицо собеседника озаряется улыбкой облегчения, и я тоже успокаиваюсь.
Слушая Ватаю день за днем, я научилась становиться ею. Это было настоящее открытие.
Внутри меня есть что-то вроде ее представительства: стоит позвать — и она, крякнув, тяжеловесно поднимается с места и высказывает мнение, точно подходящее к ситуации.
Пока я режу, разминаю или смешиваю с другими ингредиентами крабовые палочки, мне иногда вдруг приходит в голову: «Как она там сейчас?»
Грустит ли из-за моего ухода? Или, наоборот, радуется? А может, и вовсе забыла обо мне… Иногда мне кажется, что внутри Ватаи тоже должно было остаться мое представительство.
И та я, которая пребывает в этом внутреннем представительстве, до сих пор внимательно слушает ее рассказы и кивает в такт.
Я никогда раньше не задумывалась, нравится ли Ватае работа в химчистке. Но теперь я правда думаю, что было бы здорово, если бы, оказавшись здесь, она смогла бы забыть обо всех своих тревогах, вспомнила бы, в чем по-настоящему сильна, и занялась бы делом, которое ей действительно по душе.
У входа в столовую снова появилась белая тень, похожая на призрак. Очередной посетитель. Я взяла блокнот и, стараясь не шуметь, скользнула между столами, чтобы принять заказ.
Юдза стал инструктором по йоге. Время от времени он заходит в столовую поесть. На днях он сказал:
— Впервые в жизни я чувствую, что действительно живу.
— Что же, значит, раньше вы не жили, Юдза-сан? — спросила я.
— Именно, — подтвердил он.
— Совсем не жили?
— Я просто выполнял возложенные на меня обязанности, вот и все.
— Выполняли обязанности… То есть?
— Думаю, вы понимаете, что я имею в виду. Я просто делал то, что должен был делать, не более того.
— Но ведь это тоже жизнь, разве нет? Если человек выполняет какие-то обязанности, работает, значит, он живет.
— Вопрос в том, является ли жизнью такое существование, или же, чтобы жить, важно найти подлинного себя и обрести в этом удовлетворение. Здесь мнения расходятся.
— Подлинного себя?
— Юко… Ведь вы теперешняя — это и есть подлинная вы! — Юдза окинул меня внимательным взглядом с головы до ног. — Вы совсем другой человек. В день нашего знакомства, когда дети швыряли в вас бобы, и во время путешествия у вас все время было такое лицо, будто вы кусочек пазла, который никак не может встать на свое место. Но теперь… теперь вы выглядите расслабленной, естественной.
— Я?
— Да. Здесь вы обрели свою истинную сущность.
Его слова о моей истинной сущности совсем не отзывались во мне. Я просто делаю здесь то, что у меня хорошо получается, но сказать, что это и есть моя истинная сущность, будет лукавством. Когда я слышу это словосочетание, я все-таки вспоминаю ту себя — стоящую за прилавком в пункте химчистки, в фартуке с человекоподобной ракушкой.
— А вы, Юдза-сан, стали здесь сами собой?
— Я не стал собой — я себя здесь нашел.
— Если вы довольны, то и я рада за вас.
— Перестаньте говорить как робот. У вас опять это лицо, как у кусочка пазла не на своем месте.
— Потому что я ничуть не изменилась. Мне просто интересно слушать.
Юдза нахмурился, но тут на стойке появилась тарелка со спагетти «неаполитано», и я воспользовалась моментом, чтобы уйти. Когда я вернулась с подносом, Юдза уже снова был довольным и, сияя, произнес:
— О, выглядит аппетитно! — Затем взял вилку и принялся жадно есть.
Киё стала уборщицей, как пожилые супруги Анн и Таро. Только ее специализация — исключительно уборка пола. Она ведь никогда не поднимает головы, поэтому не упускает ни единой соринки. Теперь Киё совершенно оправданно может ходить уткнувшись в пол.
Мы несколько раз сталкивались в коридоре, но Киё меня не замечала. Оно и понятно — она же все время смотрит вниз. Я не могу увидеть выражение ее лица, но ее сердце теперь спокойно — разве этого недостаточно? Мне интересно, встретилась ли она со своей подругой, с которой так хорошо ладила на заводе. Надеюсь, когда-нибудь у нас еще будет время поговорить спокойно.
К тому времени, как я начинаю снова чувствовать голод после первого приема пищи, в столовой уже никого не остается. Оу всегда подпитывает этот момент с невероятной точностью и готовит мне именно то, что лучше всего подходит к моему настроению. Я никогда не спрашивала, почему, когда и каким образом Оу оказался здесь. Но довольно скоро после того, как мы начали вместе работать, я поняла: его настоящий талант — вовсе не кулинария, а умение определять, насколько человек голоден и чего именно требует его желудок.
После еды я снова иду в купальню и погружаюсь в горячую воду.
В это время в купальне обычно бывают не посетители, а местные работники. Впрочем, здесь никто толком не знает, когда вообще открывается и закрывается этот спа-комплекс. Как с самого начала объяснила Анн, тут и правда никто не следит за временем.
Поначалу, встречая иногда Анн в купальне, я принималась расспрашивать ее, но почти на каждый мой вопрос она отвечала одно и то же: «Да ладно тебе, какая разница».
Постепенно я и сама начала думать: «Наверное, так и надо», — это отношение к окружающей действительности впитывалось меня, как тепло воды. Я никогда не думала, что жизнь без графика и обязательств может быть такой легкой. Это оказалось настоящим открытием. Здесь, проснувшись, ты не начинаешь «сегодня» как продолжение «вчера». Вместо этого каждый раз появляется отдельное, ни с чем не связанное сегодня — и так бесконечно, как пузырьки, поднимающиеся один за другим.
— Как же хорошо, — раздается голос в клубах пара, и вместе с легким всплеском из тумана появляется Анн.
— Анн-сан, здравствуйте.
— У меня сейчас доброе утро. Я долго спала, и во всем теле была такая тяжесть!
— А сейчас как? Уже получше?
— Да, повалялась в свое удовольствие — и прошло.
