Акулы из стали. Соль, сталь и румб до Норда - Эдуард Анатольевич Овечкин

Экипажи боевых кораблей почти все в отпуске (что неудивительно – лето же), и нас распределили пока только по дивизиям и прикомандировали в экипажи отстоя, чтоб мы набирались ума-разума (по официальной версии), а на самом деле для того, чтоб было кому нести береговые наряды. Те моряки, которые служат пусть и в отстойных, но не так давно боевых экипажах, жуть как эти наряды презирают. А нам, молодым лейтенантам, не привыкать – это те же караулы, с небольшой лишь спецификой. А, про гостиницу я же забыл тебе дорассказать. Но ты не обращай внимания – столько новостей, что я буду путаться в них! Значит, сначала про жилье.

Мои бывалые товарищи, которых я здесь приобрел немало, рассказали, что квартиры нынче не выдают почти совсем: люди отсюда уезжают, но не выписываются, чтоб не терять северных пенсий. Поэтому меня научили поступить так: ищешь себе подходящую квартиру, в которой никто давно не живет, выбиваешь дверь, врезаешь свой замок и заселяешься. Звучит дико, я понимаю, но мы с моей половинкой (она, кстати, прямо сейчас шлет тебе привет) поступили именно так и живем отныне в двухкомнатной квартире, дверь в которую нам помогал ломать наш нынешний сосед – как оказалось потом, начальник штаба соседней дивизии, но кто бы мог подумать на него такое, когда он в трениках и футболке вынес нам лом?! А на службе завтра обещают выдать паек, так что вопрос с деньгами, считай, снят совсем: кроме как на еду тратить их здесь все равно не на что (но ты и сама должна это помнить).

Тут все для меня удивительно, хоть я и готовился к этому заранее. Удивительно, например, что мне, лейтенанту, не надо отдавать честь ни капитанам третьего, ни даже первого рангов – от меня шарахались, как от чумного, когда я делал это вначале, а потом я понял, что здесь их тьма и отношение их к формальностям настолько условное (уж прости за тавтологию), что сколько ни слушай об этом от преподавателей, а все одно – не поверишь! Мне удивителен полярный день, хоть я его и помню с детства, но потом проживание и учеба в Питере, очевидно, стерли у меня из памяти ощущения и оставили только сухие факты. И теперь, хоть я и бодрюсь перед женой тем, что я (почти что) местный житель, но самому так удивительно, когда солнце в час ночи светит в твое окно! Как мы спали-то тогда, не напомнишь? Шучу, я помню, что вначале вы клали меня спать за шкафом, а потом, в другой квартире, мое окно завешивалось синим матросским одеялом с черными полосками внизу (у нас в училище были такие же, и это так удивительно, если подумать, что за столько десятилетий никто не удосужился поменять его цвет и материал, из которого его делают, и оно по-прежнему плохо греет, но хорошо впитывает пыль).

Меня удивляли (поначалу) простецкие отношения ко мне старших: ни мой диплом красного цвета, ни мои достижения в прежней (дофлотской) жизни не имеют для них совсем никакого значения. За мной наблюдают (хоть и не показывают этого явно) и составляют собственное мнение обо мне, основываясь только на своем личном опыте и ощущениях, и это удивительно, но я отлично вписываюсь и – пока, во всяком случае, – чувствую здесь себя вполне на своем месте! Только вот над тем, как я называю эти места, все смеются: помнишь, тогда еще, все говорили «Север» или «Севера», а ты всегда говорила: «Норд, норд и немного вест» – помнишь же? Название это, как оказалось, прицепилось и ко мне, и я сейчас так же говорю, и всех это потешает. А откуда ты его взяла, название это, помнишь?

Здесь вообще все очень любят потешаться – жизнь однообразна, тяжела, и от скуки можно было бы свихнуться, но люди же сами кузнецы своего сумасшествия, правильно? Вот и они тут развлекаются, как могут: над нами, молодыми лейтенантами (а именно так нас и зовут: не офицерами, а лейтенантами), особенно любят издеваться, и прямо удивительно, что не встречали нас здесь красной ковровой дорожкой – так мы им оживляем жизнь! Однако смеются не обидно, и мало того – тебе над ними смеяться тоже можно! Я не сразу, но понял это, и теперь (у меня же язык без костей, ты знаешь) почти уже приобрел тут славу экипажного балагура. Но в этом экипаже оставаться я не хочу.

Чувствую, не избежать нам разговора об оплате, и ты все равно об этом спросишь (и я уже вижу, где я дал для этого повод, но переписывать набело не стану – столько уж накатал, что жуть, а не письмо выходит!), так что опишу то, что здесь происходит сейчас. Денег вовремя не дают совсем, и бывает, что задерживают на месяц, а то и два, но отступать я не намерен, хотя лазейки для этого есть. Ну не для этого же я выбирал эту профессию и этот путь вообще, ты же меня понимаешь?

Ходим тут в грибы, кстати, и я вспомнил этот азарт, когда в детстве мог один набрать целое ведро, и это было немудрено от их количества в сопках. Так вот: в этом плане тут ничего не изменилось: грибов – море! Черники тоже, но оказалось, что как в детстве мне было нудно ее собирать, так и сейчас – никакого азарта!

Хочется в море. Пока только рассказами о нем я и питаюсь, а все-таки интересно – как я смогу. Интересно, понимаешь? Даже дух захватывает, хотя я об этом никому не говорю – подумают еще, что я служака какой, а мне это не важно: мне важно почувствовать, как папа мой себя чувствовал, понимаешь? Я именно поэтому прошусь на самую ходовую лодку в дивизии, на «Курск», и в самый боевой экипаж. Ну что я, зачем сюда приехал – штаны на базе просиживать? Ты же меня понимаешь, мама?

Как там мой братишка Славик? Передай ему от меня щелбан (только не сильный) и скажи, что я очень по нему скучаю, но дневник все равно проверю, как приеду в отпуск! Пусть учится хорошо – дураки нигде не нужны, тут вы с папой были правы!

Как там папа Миша? Все ворчит на то, что я отказался остаться на