Сестра молчания - Мария Владимировна Воронова

казни Достоевский, народовольцы, заточенные в Петропавловской крепости, сосланные в Сибирь большевики… Было, да. Но если нынешняя власть продолжает эту практику, то чем тогда она лучше проклятого режима? И если уж на то пошло, мать Александра Ульянова и великого Ленина, по крайней мере, знала, что именно совершили ее дети и где они находятся.

За такими желчными размышлениями Элеонора коротала время. У нее в сумочке лежала книга, но в очереди никто не читал, и достать свой роман показалось чем-то неприличным. Как будто ей все равно.

Незадолго до того, как подошла очередь, соседка сказала ей, что в кабинете принимают двое и Малиновский, который нужен Элеоноре, красивый молодой блондин, а Николаенко плотный, седой и с усами. Главное не перепутать и сразу подойти к кому надо.

Элеонора удивилась, неужели в прокуратуре так мало помещений, что нельзя выделить для приема посетителей каждому сотруднику отдельный кабинет, но быстро сообразила, что дело тут не в тесноте, а скорее в обиде. Нельзя оставлять следователя наедине с просителем. Без товарищеского пригляда он может и взятку взять, а то и в стан врага переметнуться…

Когда подошла ее очередь, Элеонора уже мало что соображала. Голова была ватная, а ноги отекли так, что пришлось распустить ремешок на туфлях.

Войдя в кабинет, она сразу увидела толстые плечи, седую голову и усы и повернула к противоположному столу, за которым сидел действительно очень красивый молодой человек.

Он вежливо поздоровался и указал ей на стул напротив.

Элеонора села и быстро назвала фамилию.

Малиновский нахмурился, припоминая.

– Муж и жена, – уточнила Элеонора, – Валериан Андреевич и Ангелина Павловна.

– Ах да, – лицо его прояснилось, – да-да! Что ж вы, гражданочка, так поздно спохватились? Вы кто им будете? Сестра?

– Нет, я насчет ребенка. – Элеоноре хотелось сказать все четко и быстро, чтобы не задерживать людей за собой. Она еще дома сочинила и отрепетировала свою речь, но сейчас почему-то растерялась и сбилась. – Понимаете, осталась девочка, и мы хотим…

– Вы кто ребенку? – перебил Малиновский, как показалось Элеоноре, с досадой.

– Никто. Я медсестра в больнице, куда девочку направили после ареста родителей. Других родственников, как я понимаю, нет…

Что-то странное, какая-то тяжелая мертвящая волна шла от соседнего стола, где сидел Николаенко. Не понимая, в чем дело, Элеонора чуть отодвинулась вместе со стулом в сторону окна.

– То есть вы Корецким никто?

– Я их не знаю. Но мне нужна справка об их участи, чтобы оформить опеку.

– Ясно, никто. На каком основании я вам тогда должен дать справку?

– Но я хочу позаботиться о ребенке. Все остальные документы собраны, дело только за этим.

Малиновский вздохнул:

– Гражданочка, вы сами посудите, что будет, если я каждому человеку с улицы стану справки раздавать? Пусть исполком дает запрос, ответим.

Элеонора сидела как на иголках. Краем глаза она заметила, что женщина, зашедшая вместе с нею к Николаенко, уже встала и ушла, уступив место следующей. Ей было стыдно, что она напрасно задерживает очередь, ведь ясно, что она ничего здесь не добьется.

И все же она сказала, что исполком отказывается делать официальный запрос, а справка необходима.

Малиновский пожал плечами и вздохнул устало, как бы печалясь от царящей кругом волокиты, но с удовлетворением, что не он обязан ее разгребать.

– Да я сама, в конце концов, хочу знать, что с родителями ребенка! – воскликнула Элеонора. – Что мне, в конце концов, оформлять, усыновление или опеку? А также необходимо известить родную мать, где ее дочка. Вы мне можете хотя бы дать адрес, куда ей написать?

– Не шумите, гражданка! – негромко сказал со своего места Николаенко, и Элеонору снова обдало холодом и страхом.

– Муж приговорен к высшей мере соцзащиты, а жена – десять лет лагерей, – буркнул Малиновский сквозь зубы, – куда ее направили, вне сферы нашей компетенции. Ждите, она сама вам напишет, если ей будет позволено.

– Да как же она напишет, если понятия не имеет о моем существовании!

Элеонора понимала, что позволяет себе лишнее, но после долгого стояния в духоте была как пьяная.

– Вы вообще понимаете, что чувствует мать, когда не знает, где ее ребенок и что с ним? К такой пытке ее не приговаривали!

– А ну-ка потише, гражданка! – произнес Николаенко все так же спокойно и увесисто, и Элеонора замолчала. Не из страха, нет, просто в присутствии этого человека она как будто мертвела.

– Разыщите родных, друзей, которым она может написать, и скажите, что девочка у вас, – неожиданно разумно посоветовал Малиновский.

– Родных нет, а друзья теперь разве признаются, что они друзья, – буркнула Элеонора, поднимаясь, – ладно, это и правда не ваше дело. Справку, как я поняла, вы тоже дать не можете?

Не дожидаясь ответа, она сделала шаг к двери, как вдруг Малиновский окликнул:

– Подождите, гражданка! Давайте ваши документы.

«Ну вот и все, приехали!» – с этой мыслью Элеонора покорно достала из сумочки паспорт и протянула Малиновскому.

Он аккуратно списал данные в красивый перекидной календарь на мраморной подставке и вернул паспорт.

– Я выпишу справку, – сказал он тихо, – приходите завтра к трем, заберете. Пропуск будет на вахте.

Элеонора бы побежала, если бы ноги лучше слушались ее. Выходя, она посмотрела на Николаенко, все еще не понимая, почему вид этого совершенно обычного человека вызывает в ней почти животный ужас и тоску.

Выйдя из прокуратуры, Элеонора глубоко вдохнула уличного воздуха, показавшегося упоительно свежим после набитых людьми помещений. Смрад и морок выветрился из головы, и только теперь она поняла, что, пока стояла в очередях, наступил вечер.

Она двинулась к трамвайной остановке. Оказывается, расхожее выражение «не чувствуя ног» имеет вполне реальный смысл, Элеонора шла как на ходулях. К счастью, от движения стало немного легче, и когда она прошагала пешком лишнюю остановку, ноги снова стали ей принадлежать.

Казалось бы, стоять по несколько часов напролет для нее привычное дело, но, получается, есть разница, где ты проводишь целый день на ногах, у операционного стола или в очереди в прокуратуру.

Вероятно, она выглядела не очень хорошо, потому что в трамвае пионер уступил ей место.

Когда она пришла домой, Соня уже спала, а Надежда Трофимовна сидела одетая и сразу распрощалась, как только Элеонора переступила порог.

Нина с Петром Константиновичем рисовали стенгазету, переговариваясь еле слышно. Элеонора понимала, что они шепчутся, чтобы не разбудить Соню, но все равно это производило тягостное впечатление.

В прокуратуре Элеонора вся насквозь пропиталась казенным домом и чужой бедой и ни одной лишней секунды не хотела терпеть этот запах, поэтому сразу, захватив халатик и чистое белье, побежала в ванную, тщательно