Сестра молчания - Мария Владимировна Воронова

тогда была одна комнатка, тайник устраивать особенно негде, как вы понимаете. Из окна тоже не выбросишь. В печку можно, но она не топилась. Ну я взяла да и сунула бумаги себе под платье, а папа не успел меня остановить, жандармы как раз вошли. Порылись в столе, в комоде, книги на пол сбросили, ничего нет. А я сижу на табуреточке с независимым видом, будто ничего не знаю. Мне так во всяком случае казалось, что я очень хорошо изображаю полное неведение. Но, думаю, на моей физиономии было все крупными буквами написано, да и бумаги из-под платья выпирали.

– Да, дети в таком возрасте вообще склонны считать себя интриганами маккиавелиевого масштаба, – улыбнулась Элеонора, – и уверены, что если закроют глаза, то сделают всем темно. Что же было дальше, Мария Степановна?

– А дальше руководитель обыска вдруг посмотрел на меня внимательно, а папа изменился в лице и приказал мне все отдать. Верите ли, но никогда больше, ни до, ни после, он со мной в таком повелительном тоне не говорил. И страха такого я больше никогда в его голосе не слышала. «Ничего у меня нет», – говорю. Еще и на отца обиделась, что он струсил перед жандармами. Папа всегда держал себя с достоинством, а тут вдруг как-то съежился, заюлил… Заслонил меня собой и сказал главному, что я сейчас все отдам. Еще и добавил «не извольте беспокоиться», и от этого я только хуже разозлилась, ну, думаю, драться буду, а не сдамся ни за что. По клочкам только они у меня эти бумаги получат. Дура малолетняя, мне и невдомек, что сейчас три мужика под юбку мне полезут. Вообще не думала, что я девушка, а они мужики.

– Вы маленькая для этого еще были. Еще не понимали.

– Или забыла в пылу классовой борьбы, – усмехнулась Павлова, – короче говоря, эти надвигаются, папа умоляет, мол, Мурочка, я прошу тебя, отдай, а я себя покрепче обхватила, чтобы бумаги не вывалились, и кричу, что ничего у меня нет. И тут вдруг их главный посмотрел в глаза сначала мне, потом отцу и говорит: ну что ж, раз ничего нет, пойдемте, господа. И они все втроем переглянулись и на выход. Понимаете? Папа был революционер, они жандармы, по разные стороны баррикад, естественно, но все они были отцы, и в тот момент это оказалось важнее.

Элеонора улыбнулась:

– Да, вероятно, в тот раз жандарм не получил благодарности от своего начальства, но зато воспоминание, как он пожалел сумасшедшую девочку, грело его до конца дней.

– Почему до конца? Тьфу-тьфу, – Павлова энергично постучала по подоконнику, – он может быть еще жив и даже не старик. Папа был бы еще не старый…

Помолчали.

– Вы правильно сказали, Элеонора Сергеевна, – вздохнула Павлова, поднимаясь, – в человеке человеческое не убить. Всегда оно прорастет, пробьется сквозь любую броню.

* * *

Катя не ждала гостей, после отъезда Таточки никто ее не навещал, поэтому сообразила, что два звонка это к ней, далеко не сразу. Побежала открывать, но Галя ее опередила, перехватила в коридоре и, сладостно улыбаясь, сообщила, что к Кате пришел «мужчина».

«Неужели Стенбок?» От этой догадки сердце Кати как-то неожиданно екнуло, и она, поблагодарив Галю, на секунду вернулась к себе, пригладила волосы, поправила воротничок и только после этого вышла в кухню, где возле входной двери стоял Владик как ни в чем не бывало.

Катя даже оторопела от изумления и… Да, и разочарования.

Галя и Лидия Ильинична у своих кухонных столов неубедительно притворялись, что готовят.

– Чему обязана? – спросила Катя сухо.

Он достал из-за спины букетик цветов, от злости она не разглядела, каких именно.

Она завела руки за спину и покачала головой:

– Прости, не могу тебя пригласить. Не могу и не хочу.

– Ты должна меня выслушать! – воскликнул Владик и шагнул вперед, будто она разрешила ему войти.

Катя испугалась, что он сделает скандал. Александру Николаевичу абсолютно все равно, с кем она встречается, он при каждой встрече подчеркивал, что у нее нет перед ним никаких обязательств в этом смысле, но почему-то ей была невыносима мысль, что он узнает о том, что к ней, как теперь говорят, «ходят мужики». А судя по напряженным спинам соседок, он об этом обязательно узнает, если только еще раз когда-нибудь к ней зайдет.

Она решительно вытолкнула Владика на лестницу. На ту самую лестницу, по которой он спускался, не оборачиваясь, после того как предупредил, что их с Татой завтра вычистят из института, и стоя на которой она готова была отдать все на свете, лишь бы только он обернулся.

– Как у тебя только наглости хватило прийти сюда! – прошипела она, решив, что сейчас как раз тот случай, когда можно забыть о хороших манерах и говорить откровенно.

Они остановились у широкого арочного окна в пролете лестницы. На подоконнике виднелись следы от папирос, несколько окурков были заткнуты в щели оконной рамы. Везде было полно пепла, но Кате не хотелось видеть в этом никакого символа, только обычную подъездную грязь.

Владик смотрел на нее печально.

– Как увидел в деканате списки восстановленных, так чуть не обалдел от радости! Тут же к тебе побежал! – воскликнул он с воодушевлением, никак не вязавшимся с его тусклым спокойным взглядом. – Помнишь, как мы мечтали, как ты восстановишься, будешь по моим конспектам заниматься…

– Я не сделала того, что ты от меня требовал, когда мы мечтали, – буркнула она, – так что конспектами своими можешь подтереться.

– Ах, Катя, я ведь до сих пор люблю тебя, – сказал Владик сдавленным голосом, – тогда смалодушничал, растерялся, но на следующий же день опомнился, прибежал к тебе на работу, а сказали, что ты уже уволилась.

Катя пожала плечами.

– Все можно еще вернуть!

– Нет, нельзя, Владик!

– Позволь мне тогда быть твоим другом!

– У меня есть друзья.

Владик взял ее за руку, крепко стиснул и вдруг приложил к своей груди. Что-то театральное почудилось Кате в этом движении. Только заплеванная лестница придавала сцене реалистичности, а никак не его жесты и слова.

– Катя, Катя, ты просто не понимаешь! Ты не знаешь всего…

– Конечно. Никто не знает всего.

– Всего, что касается тебя и Тамары Петровны. – Владик перешел на шепот, тоже показавшийся Кате искусственным. – Поверь, если бы ты знала, что творится в руководстве института, какие там дела, ты бы поняла, что я спасал тебя. Спасал, как мог! Только благодаря мне вы с Тамарой Петровной живы и на свободе.

– Неужели?

Владик сжал Катину ладонь еще сильнее:

– Конечно, тебе трудно поверить… Ну бросился бы